Сердце в моей груди вновь забилось с робкой надеждой.
Смертельная пляска человека и зверя продолжалась: Скегги шел на Ская с ножом в руке, волк отступал назад.
Большая часть зрителей скандировала имя человека. Когда Скай начал отступать, в толпе раздалось улюлюканье. Но совершенно неожиданно для всех, в том числе и для своего противника, волк, сделав обманчивый ход, кинулся на Скегги и повалил его наземь. Но человек оказался нечеловечески силен — он отшвырнул Ская в сторону и сам навалился на него. Зверь и человек покатились по земле. Скегги сжал тело волка руками, будто обнимая. До моего слуха донеслось жалобное поскуливание. Я вздрогнул, предчувствуя страшное. Темное пятно, составлявшее борющиеся тела, распалось на две части: Скай сумел вырваться и упереться передними лапами в грудь врага. Из множества глоток зрителей вырвались изумленно-разъяренные вопли: чуть в стороне от противников валялась оторванная кисть Скегги, сам он издал единственный крик боли. Скай утробно зарычал и стал клонить пасть к горлу ставшего уязвимым врага, но я мысленно закричал: «Нет!».
Скай удивлённо застыл.
«Пусть живёт, дружище, он нам не враг».
Волк в последний раз зарычал, демонстрируя потенциальную угрозу, и отскочил от поверженного человека.
Айварс Лэнг протянул мне маленький стеклянный пузырек с розоватой жидкостью. Я принял плату.
— Почему ваш зверь не разорвал глотку моему бойцу, господин Ульберг?
— Быть может, спросим у самого волка? — отшутился я.
— Продадите мне его?
— Волка? — удивленно вскинул я брови.
— За очень хорошие деньги.
— Они меня не интересуют. А друзей я не продаю.
— Но бросаете в руки того, кто может разорвать его в клочья. — Губы Лэнга дрогнули в улыбке.
Я проигнорировал этот выпад и лишь сказал:
— Благодарю за зелье, господин Лэнг. И прощаюсь с вами.
— Что ж… если передумаете насчет зверя — сообщите мне.
Эйву выписали из родовой клиники спустя две недели после того, как я принес доктору зелье. Он не выразил ни грамма сомнения — ведь Эйва уже была на грани смерти, и в этом зелье, пусть и незнакомом для дока, была единственная надежда умирающей девушки.
Когда ее напоили лекарством, полученным мной от Лэнга, я сел возле графини и не отходил ни на шаг до глубокой ночи. Тогда она, наконец, пришла в себя, открыла глаза.
Грудь мою распирало от упоительного чувства громадного облегчения и предвкушения чего-то… светлого. Столько было за последний год дерьма, крови и грязи, что я с удивлением задавался вопросом: неужели мне не дождаться покоя в этой жизни? Лимит бед на мою долю давно превышен, сколько можно?