Просторный. Облицованный темным полированным деревом. По полу — длинная темно-красная ковровая дорожка с узким золотым шитьем по краю. На стенах через равные промежутки висели портреты в тяжелых золотых рамах.
И лица совсем не те, что висели в главном лектории или в нашем в классе. Изображенные люди были пожилыми, сосредоточенныеми, в строгих мундирах и мантиях. Под каждым — узкая латунная табличка с датами. Между портретами — знамена.
Когда мы вышли, я заметил, что вправо и влево отходили дополнительные коридоры, но этот явно был главным. Причем, если правильно понял, куда попал, главным во всей академии.
В самом конце коридора, метрах в тридцати, располагались двойные двери. По обе стороны от них шли узкие ниши в стене — вроде бы для караульных. Сейчас они пустовали.
Мы подошли к дверям.
Худой Маг коротко постучал. Изнутри донесся мягкий спокойный голос — с той легкой стариковской глубиной, какая бывает у людей, которые уже десятилетиями не повышают голоса.
— Войдите.
Худой Маг открыл дверь, ридержав ее, и повел ладонью. Я переступил порог.
Кабинет был большой. Высокий потолок с лепниной по периметру, три больших тяжелых окна в ночь, в каждое из которых виднелись огни ночной Вязьмы где-то далеко. Как осыпавшееся звездное небо.
Книжные шкафы — в обе боковые стены, от пола до потолка, — были плотно заставлены переплетами разных цветов и толщины. В одном из углов высились три знамени в тяжелой подставке: имперское, академическое, и третье — незнакомое мне, с каким-то родовым знаком.
В центре комнаты стояли два больших кресла, напротив — диван, а между ними — низкий столик с графином воды и двумя стаканами. У дальнего окна — массивный рабочий стол, заставленный стопками бумаг.
За рабочим столом сидел человек, который еще сегодня утром читал нам приветственную речь.
Ректор Вяземской Академии — Кавелин Борис Романович, как я узнал на первой за сегодня лекции. Причем Кавелины — это был род, управляющий Смоленском-Красным, а также и всей планетой Смоленск-2 от лица императорской семьи.
Рядом с ним, чуть сбоку, стоял второй человек.
Лет пятидесяти. Поджарый. Черные волосы серебрились на висках. Его лицо было собранным, без улыбки, но и без гримасы. Он смотрел на меня с тем внимательным выражением, с каким охотник смотрит на добычу, про которую еще не решил — брать или отпустить.
Одет он был в дорогую гражданскую одежду без родовых вышивок. Но я и без вышивок почти не сомневался в его происхождении. Железный. Готов поставить на это свой топор.
Ректор поднял на меня глаза.
— Червин. — Голос у него был сухой и спокойный. — Проходите, присаживайтесь.