Я посмотрел на него изумлением. Кулачный боец цитирует Гюго! Вот тебе и тупой громила, каким он казался!
— Вы читаете Гюго?
— Я окончил лицей в Бордо, — сказал Жак. — Потом жизнь повернулась иначе… в сторону путешествий и приключений! Я ни о чем не жалею!
Он снова схватил мою руку.
— Доктор, я хочу пригласить вас в атлетический зал. Я тренируюсь у Лустало, на Стремянной. Вы знаете это имя?
Это имя я слышал. Да и как его не слышать! Эрнест Лустало. Француз, легенда петербургской атлетики.
— Знаю.
— Вы должны прийти. Эрнест будет счастлив. Приходите сегодня, к семи вечера. Стремянная, дом восемь.
Подумал. Стремянная. Это почти рядом с Невским. Почему бы и нет, черт побери. Все веселее, чем махать кулаками, тренируясь в одиночестве в своей квартире. Но надо кое о чем договориться.
— Жак, мне нужно попросить вас.
— Все что угодно!
— Никому не говорите, что я доктор. И не рассказывайте про бой в цирке. Никому. Это важно.
Он удивился, но кивнул сразу, без расспросов.
— Даю вам слово. Ни одна душа не узнает.
Слово от человека, которого я знаю три минуты и с которым познакомился, скажем так, при весьма странных обстоятельствах… Но деваться некуда. Иных вариантов нет.
— Благодарю. Буду сегодня к семи.
Жак хлопнул меня по плечу с такой силой, что я качнулся (хорошо хоть не по тому, которое он мне отбил во время боя). Кивнул и зашагал по тротуару, возвышаясь над толпой на целую голову. Два извозчика с противоположной стороны улицы провожали его взглядами.
Я пошел в ординаторскую. Четыре пары глаз встретили меня еще в коридоре, у окна.
— Ну? — спросил Лебедев. — Что за субъект?
— Знакомый моего бывшего пациента, — сказал я. — Я одному человеку лечил руку по знакомству. Теперь этот француз пришел попросить, чтобы я посмотрел его товарища. Дерматит, наверное.
— У француза? — уточнил Кулагин.
— У его знакомого. Русский. Мастер с какой-то фабрики. Вечером придет ко мне.
— И он не мог зайти в приемную? — недоверчиво спросил Лебедев.
— Он не знал, что я здесь работаю. Его прислали на Суворовский. Соседи направили сюда. А его приятель не хочет идти в больницу, просит так посмотреть.
Лебедев хмыкнул и пошел в палату. Кулагин кивнул. Веденский выдохнул и отвернулся. Беликов смотрел на меня несколько секунд, потом развел руками.
— Хорошо, — сказал он. — Возвращайтесь к работе, Вадим Александрович.
Что он думал, я не понял. Лицо у Беликова было непроницаемое, как всегда, когда он решал что-то про себя. Может, поверил. Может, нет. Но расспрашивать не стал, и на том спасибо. Но Беликов умный, этого у него не отнять. Фальшь он чувствует.