Поднявшись на третий этаж, я ещё раз взглянул на листочек, который мне вручила женщина-сова. Аудитория 386… Куратор группы — Рейсбих Антон Павлович. Староста группы — не избран. Хм-м… Кто такой староста группы? И, главное — что он делает? Интересно.
Подойдя к старой обшарпанной красной двери, я потянул позолоченную ручку на себя и заглянул внутрь.
Аудитория больше напоминала старинный амфитеатр. Здесь могло свободно разместиться около ста студентов, но сидело пока от силы девятнадцать человек. Тринадцать мальчиков и шесть девочек. Большая часть была разбросана по разным углам. Лишь те, что сидели по центру сгруппировались в небольшие компашки.
Все были настолько увлечены своими делами, что даже не заметили меня.
На импровизированной сцене расположился вытянутый стол с пятью стеклянными колбами, старый пластиковый треугольник, который явно видел некоторое дерьмо и кусочек мела, что явно видел, нечто аналогичное.
Доска выглядела ещё хуже! Казалось, будто её не меняли лет сто, если не больше. А некоторые надписи попросту въелись, навеки оставшись жутким научным напоминанием. Или подсказкой преподавателю.
Судя по информационной бумажке, место можно выбрать любое. Пока не знаю, никого… Отсяду в сторонке. А лучше — на первый ряд, ибо на нём, кроме подозрительной девочки в огромных очках, никого не было.
Усевшись на лавку, я откинулся на деревянную спинку и продолжил внимательно изучать здоровенный кабинет. Над огромной древней доской висели портреты незнакомых мне людей.
А чуть ниже красовалась надпись: «Faber est suae quisque fortunae». Если переводить дословно, то получится: «Каждый сам кузнец своей судьбы». Честно говоря, от этой фразы мне стало немного завидно и неприятно. Люди такие простые! Делайте, что хотите на своём космическом камне. Творите, созидайте, развивайтесь, стремитесь к лучшему! Но нет… Мне, как Ультимату, до сих пор было непонятно, почему человек — такое расточительное существо?
Это я буду жить миллионы лет и мне, ничего не будет. А людской век краток. Вчера родился, сегодня пожил, завтра умер.
Хотя, кто знает? Возможно, будь у меня в запасе всего восемьдесят лет, я бы тоже, никуда не спешил, чтобы насладиться моментом? Эх…
— Кен! Эй, Кен! Слышишь? Ке-е-е-е-е-е-н! — послышалось сверху. Ощущение, будто обращались ко мне. Ещё и эмоции такие отвратительные… Надменность и вражда. Только не такая, как у Артовой. У неё это было, чем-то возвышенным. А тут… какая-то снобская подделка, сотканная из черной зависти и собственных комплексов.
— Кен! Глухой, что ли? Ке-е-ен! Приём! Белобрысый! Ну⁈