Последнее, что я помню — это визг тормозов. Пронзительный, режущий слух звук. Потом — ослепительный свет фар встречной фуры, запах паленой резины, бензина, и глухой, сминающий металл удар… Моя маленькая красная машинка, моя верная помощница, превратилась в смертельную ловушку. Боль была мгновенной и всепоглощающей, а потом — ничего. Темнота. Тишина. Конец.
Так я думала.
Но…
Сознание вернулось не плавно, а рывком, будто меня выдернули из вязкого, черного болота за волосы. Первое, что я почувствовала — боль. Тупая, пульсирующая в висках, словно по голове методично били молотком. Второе — холод. Пробирающий до костей, сырой холод, от которого сводило мышцы. Я попыталась сжаться в комок, натянуть на себя одеяло поплотнее, но оно оказалось тонким, колючим и едва ли теплее мокрой тряпки.
Где я? В больнице? Но, почему так холодно?
Я с трудом разлепила веки. Комнату заливал тусклый, серый свет, пробивавшийся сквозь крошечное, затянутое мутной пленкой оконце под самым потолком. Это была не больничная палата. И уж точно не моя уютная спальня в столичной квартире с видом на сонный утренний двор.
Я лежала на чем-то жестком и комковатом, что лишь отдаленно напоминало матрас. Солома, сбитая в плоские лепешки, колола спину сквозь тонкую ткань рубахи. Стены… Боги, да это и стенами-то назвать было сложно! Грубые, неотесанные доски, местами покрытые темными пятнами плесени, где в щелях гулял сквозняк. Воздух пах сыростью, старой золой и чем-то кислым, как прокисшее молоко. В углу комнаты чернел очаг, в котором давно погас огонь, оставив после себя лишь горстку серого пепла.
Паника начала подкрадываться липкими, холодными пальцами.
— Эй! — мой голос прозвучал хрипло и слабо, совсем не так, как я привыкла. — Есть здесь кто-нибудь? Что происходит?
Тишина. Только за окном завывал ветер, царапая невидимыми когтями по крыше.
Я села, и голова тут же взорвалась новой волной боли. Пришлось зажмуриться и вцепиться пальцами в виски. Когда головокружение немного отступило, я опустила руки и посмотрела на них.
И замерла.
Это были не мои руки.
Эти руки были молодыми, но уже грубыми. Кожа сухая, с цыпками на костяшках. Ногти коротко обломаны, под ними виднелись темные полоски въевшейся грязи. На ладонях — твердые мозоли, следы тяжелой, незнакомой мне работы. И они были худыми, с выступающими косточками на запястьях, обтянутых бледной, почти прозрачной кожей.
Нет. Нет-нет-нет. Это какой-то бред. Кошмар.
Я ощупала себя. Тонкая, мешковатая рубаха из грубого полотна, такая же юбка. Тело под ней было незнакомым. Слишком худым, с острыми ключицами и выпирающими ребрами. Где мои привычные, мягкие формы? Где тело женщины, которая любит вкусно поесть и не отказывает себе в десертах собственного приготовления?