— Вижу воинство твое христолюбивое. — Проговорил Долгоруков в ответ, медленно растягивая слова. — Но, слухи-то по Москве разные ходят. Боятся православные, что прогневали господа и ты, как кара его на их головы.
— Может, и так. — Улыбнулся я. — Может боятся. Мне то откуда знать.
Мои собратья следили за ним, поглядывали на меня. В глазах неприязнь стояла. Не нравился он им и с каждым словом все больше.
— Игорь Васильевич. — Он вздохнул. — Я, лишь слова патриарха Гермогена передаю. Просил он меня, очень просил. А просьбу такого человека любой православный выполнить должен. Вот я и здесь.
— Так что просил-то? Говори прямо, устали мы здесь все. А ты все тянешь.
Не гневайся, господарь. Просил отступиться.
— Оступиться? Упасть в смысле? — Я вновь сыграл дурачка. Ждал реакции, и она тут же последовала.
— Господарь. — Он улыбнулся добро так, играл хорошо, но я знал, что может быть перед отправлением он и не говорил ни с каким Гермогеном. Либо проверял меня, либо от Шуйского прямым ходом. Сбить с пути, направить в выгодное сидящему на троне русло. — Знаю я, что задумал ты неладное. В то время, когда…
— Когда отравитель и убийца на троне сидит, ты же это хотел сказать? — Я улыбнулся глупой улыбкой, смотрел в глаза.
Владимир Тимофеевич явно опешил от резкого различия слов и выражения моего лица. Но, сделал вид, что не понял. Продолжил.
— Патриарх, а я лишь мудростью его с тобой делюсь, он взывает к разуму твоему и душе, господарь. Считает, что умен ты, несмотря на возраст. — Заговорил, видимо, подготовленной речью посланец. — Просит он смириться, покаяться, отступиться. Стране нашей, отчизне, Родине внешний враг угрожает. Ляхи проклятые у Смоленска стоят. Разбойники, тати, душегубы и обманщики разные к разорению ее ведут. Ляпунов в Рязани воду мутит. — При упоминании моего воеводы я с трудом сдержал чувства. Постарался сделать вид, что внимательно слушаю. Не знали, получается в Москве, что вместе мы теперь все. Или конкретно этот посланец не обладал самыми последними новостями.
А Долгоруков продолжал:
— Человек, Дмитрием зовущийся, в Калуге сидит. Прихвостни этих воров и изменников рыскают окрест, жгут, убивают, грабят. — Вздохнул. — Просил патриарх передать, что воля его в том, чтобы православные люди русские убивать друг друга перестали и вместе против врага внешнего пошли.
Я смотрел на него, меняясь в лице.
— Не страшно тебе?
Он взглянул, плечами пожал.
— Страшно. За Родину, за отчизну. — Врал и не краснел. — Ясно было, что послал его может и сам Гермоген, но не без давления со стороны Шуйского. С призывом отступиться. И тогда амнистия мне будет. А войска все мои должны, конечно же, а как иначе, подчиниться единой рати и идти на Смоленск. А там и травануть или убить проще будет.