Ну и явили этого служилого нам.
Человек вошел всклокоченный и удивленный. Выглядел устало, если не изможденно, и очень сильно нервничал. Даже в тусклом освещении шатра было видно, что дрожит он и дергается от любого громкого звука или резкого движения собравшихся. А собралось народу — то немало, все сотники, полковники, что не были заняты делами по лагерю и не получили в бою тяжелых ран. Почти все, кто выступал завтра в составе войска, собрались.
Пришедший поклонился. Озирался по сторонам испуганно, не очень понимал, что да как. Смотрел на меня и… Решился наконец-то заговорить.
— Государь. — Он поклонился еще раз низко, поясной поклон отвесил. — Я из острожка, что у Москва — реки в лесах встал. С докладом. От воеводы Елецкого, Федора Андреевича.
— Что у вас там? — Смотрел на него, оценивал. — Говори.
— Ляхи… Ляхи прошли большой силой. Но вижу… Вижу битва здесь была. Мы то… — Он говорил неуверенно, мялся, сбивался. — Мы казака одного от вас встретили. Думали… Думали тать какой-то. Лиходей и разбойник. За то прощения… Прощения просим.
— Жив? — Я вскинул бровь.
Жолкевский — то двоих моих посыльных убил, упырь такой. Для него казаки не люди. Хотя, уверен, пошли я кого другого, вполне могла ждать его такая же участь. Не ценили паны нас. Слишком спесиво себя вели. За что и поплатились.
Парень тем временем кашлянул, покосился на еду, продолжил:
Нет, господарь. Жив. Так… Ты прости, не казни, не гневить, помяли немного. Ну и это. Посадили в поруб. А тут ляхи — то, мимо… Можно сказать всей силой, мимо, как он и говорил. А к нам, стало быть, не пошли. Ну и мы на них. — Он вновь прочистил горло. — И мы на них не пошли. Решили не идти. Шведы думали им вслед ударить, за фрягами послали. По пятам двинуться. Или на Вязьму. Спор завели, как лучше этим панам навредить. Сговаривались долго ну и разъезды… Вот послали. Разведку. Меня то есть. И собратьев еще. А воеводы все еще думали, как действовать. Сами больше разъездами, чтобы снабжение, подводы, обоз какой и фураж отбить. Или идти. Или что… А тут.
— Все изменилось. — Проговорил я спокойно. — Сколько вас там?
— Так это. Четыре полка. Фрягов конных, латных тысяча. С огненным боем. Пьер Де Лавиль над ними главный. Они от Клушино к нам к Москве-реке уже подойти должны. Там места — то им знакомые. Мы там хаживали не раз. Не два. Все облазали за месяц, что стоим. — Он перевел дух, вновь на кашу посмотрел.
Явно голодный был. Доложит, прикажу накормить.
Тем временем пойманный дозорный продолжал вещать:
— Значит Валуев, Григорий Леонтьевич, там остался у Клушино. Со своим полком в тысячу человек где-то. А шведы под Горном, две тысячи, значит и Елецкий, Федор Андреевич, еще с тысячей в острожке на Москве-реке и по лесам сидят. Мы — то думали ляхов не пускать, но мало нас. Пять тысяч всего и то… Ляхи — то вон в латах все, а у нас только воеводы, фряги да еще… Если всех собрать, может пол сотни или сотня, если прямо тегиляи считать, наберется. — Он шмыгнул носом. — А там рать — то кованная, латная. Гусария. Сам цвет шляхетский. Лучшие, отборные паны. Просили помощи из Можайска, из Москвы. — Он перекрестился, сбился окончательно.