Что-то не так. Что-то случилось.
— Сядь.
Отцу не прекословит даже распоследний простец, а уж Высшие — и подавно. В особенности если отец — прямое дитя богов, один из первосотворённых, не знавших рождения в боли и муках матери. Он присел на натянутое полотно складного стульчика и с глухо бьющимся сердцем принялся ожидать слова родителя.
— Скольких ты довёл сюда?
— Не более полутора тысяч, отец, — он виновато склонил голову.
— А я — всего четыре сотни, — голос первосотворённого стал глух и слаб. — И это — всё, сын. Никто, кроме нас, не вырвался. Быть может, ещё твоя сестра сохранила несколько отрядов воинов, но знать об этом наверняка мы не можем.
— Неужели эти варвары…
— Да, сын.
— Будь у нас в руках магия, мы бы не понесли потерь вообще. Мы бы привели их к покорности, отец, как привёл их ты и твои первосотворённые братья и сёстры, — он сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Прости мою дерзость, отец, но я переполнен гневом.
— Утихомирь его, пока не поздно.
— Но отец, разве мы не дети и избранники богов?
— Сын, — голос отца сделался тяжким камнем, упавшим на его душу. — Ты до сих пор ничего не понял?
— Что я должен был понять, отец? Что ускользнуло от моего внимания?
— Посмотри на меня, сын.
Одно лёгкое движение руки — и занавесь откинулась. Благословенный застыл в ужасе: неслыханное нарушение древних законов. Первосотворённые, хранившие в своей крови благодать богов, суть величайшая святыня их народа. Видеть их светозарные лица дозволялось далеко не всем. И не всегда. Он мог бы пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда отец являл младшему сыну милость и дозволял видеть своё лицо. Прекраснейший лик любимого творения богов, хранителей его родного мира. Этот ужас не позволил ему в первые мгновения понять, что произошло. Что переменилось в отце. Но когда до него дошло, в чём заключалась перемена, он понял, что до сих пор не имел понятия об истинном значении слова «ужас».
Он едва не закричал.
Отец, всю вечность, прошедшую со дня сотворения, выглядевший юным и прекраснейшим из детей богов, за два местных года изменился до неузнаваемости.
Перед ним стоял старик. Седой, с изборождённым морщинами лицом и угасшими глазами. Невозможно было поверить, что всего два года назад эти блеклые зрачки излучали свет предвечных звёзд, а лицо, в несказанной милости явленное лучшим ваятелям мира, служило образцом для создания храмовых статуй.
Божественный свет покинул отца, перед которым он не только преклонялся, но которого искренне, по-сыновьи, любил.
— Отец… Ты болен, отец?
— Да, я болен, — слабо кивнул этот древний старик, жуткая тень былого величия. — Эта болезнь называется «старость», и от неё нет лекарства.