Анна Николаевна ехала молча, устремив взгляд в окно машины. Я видел, как по её щекам медленно текли слёзы, которые она даже не пыталась вытирать. В её голове, наверное, не укладывалось, как он, мог сказать ей такое. Слова Николая, вероятно, разрывали её сердце на части. Но когда мы вернулись в здание треста, она все свои переживания оставила за порогом. Ничто в её поведении не выдавало испытанное ею потрясение. Лицо было спокойным, движения уверенными, только чуть заметная бледность и едва уловимая дрожь пальцев говорили о том, через что ей пришлось пройти.
Я, честно говоря, тоже был всё ещё немного растерян и никак не мог окончательно взять себя в руки. Хорошо, что в моих мозгах сработал какой-то предохранительный механизм.
Я толком не помню этот, без сомнения страшный, разговор с изуродованным войной человеком. И очень надеюсь, что никогда и не вспомню. Образ Николая Козлова, его единственный глаз, в котором читались боль и отчаяние, словно выжженная рана на моей памяти. Хотелось стереть эти воспоминания, забыть ту комнату, тот запах безысходности.
Уже на подъезде к зданию треста Анна Николаевна совершенно спокойным голосом сказала мне:
— Вы, Георгий Васильевич, не сомневайтесь. Если он вам что-то пообещал, то обязательно выполнит.
Голос её дрогнул, она на мгновение замолчала, глядя куда-то в сторону.
— Бедный мальчик, как же ему трудно будет дальше жить.
Беляев с сотоварищами ждали нас в кабинете управляющего. К ним присоединилась Зоя Николаевна. Увидев сестру, она с совершенно неожиданной прытью бросилась к ней, едва мы вошли в кабинет:
— Анечка, ну что? Неужели это правда? Что он сказал?
Анна Николаевна молча отстранила сестру и взяла пустой чайник со стола.
— Я пойду приготовлю свежий чай. А все вопросы к товарищу Хабарову.
Такой подставы я никак не ожидал. Анна Николаевна так стремительно покинула кабинет Беляева, что лично мне стало всё понятно. Чайник она, конечно, вскипятит, но ушла явно не за этим. Скорее всего, какое-то время просидит, запершись у себя в библиотеке, чтобы никто не увидел потоков слёз горя и отчаяния, которые наверняка душили её.
На меня уставились несколько пар глаз. Беляев, Кузнецов, Зоя Николаевна, ожидали объяснений. Воздух в кабинете словно сгустился от напряжения.
— Товарищ Козлов с завтрашнего дня выйдет к нам на работу, — начал я, стараясь говорить ровно. — Он глубокий инвалид. У него нет одного глаза, ожогом изуродована половина лица и практически не работает одна рука. Никакая медицина сейчас не может помочь его телу. А душе…