— Здравствуй, Николай, — с дрожью в голосе поздоровалась Анна Николаевна.
— А, это ты, старая сука, приперлась. Я, значит, не ошибся, и мамаша-дура ходила, просила помочь меня спасти. Ты уж извини, отодрать тебя в качестве платы за спасение не смогу. Так что давай, у… — лежащий на грязной незаправленной постели заросший со всклоченными волосами худой непонятного возраста мужчина говорил грубо, явно стремясь оскорбить и унизить собеседника.
Вид у него был действительно страшен. Изуродованная ожогом правая половина безглазого лица со скрюченной и, наверное, укороченной правой рукой.
Анна Николаевна такой грубости не ожидала и вся вспыхнула огнём, а его старая мать, стоящая у дверей, тихо заплакала.
Я повернулся к женщинам и, стараясь быть спокойным, сказал:
— Анна Николаевна, сходите в машину, возьмите у ребят заварку, сахар, хлеб и сало. Мои комсомольцы намедни посылку из своей деревни получили. Да приготовьте чай с хорошими бутербродами. А мы с товарищем выпьем за знакомство и поговорим.
Я достал из полевой сумки специально взятую с собой бутылку водки, нарезанный хлеб с салом и репчатым луком.
— Ты, Николай Андреевич, не против выпить со мной и потолковать по-мужски?
О чём Георгий Васильевич целый час разговаривал с Николаем, Анна Николаевна могла только догадываться. Разговор начался сразу же на повышенных тонах, но слов разобрать было невозможно. Только однажды раздался истошный душераздирающий крик Николая:
— Ты меня, начальник, за всё хорошее не агитируй, а лучше скажи, как дальше со всем этим жить?
После этого в той комнате всё стихло, и вскоре до двух женщин, прислушивающихся к каждому раздающемуся оттуда шороху, стало доноситься какое-то тихое бормотание.
А через час из комнаты вышел Георгий Васильевич и, подмигнув, весёлым голосом сказал:
— Чай, между прочим, давно надо было подать. Вообще-то заждались.
Самым страшным для Николая оказалось не то, что он внешне стал выглядеть столь ужасно. Главным было то, что ещё недавно молодой цветущий мужчина, любимец женщин, внезапно стал в мужском плане ни на что не способным. А это, как неожиданно выяснилось для него, был один из главных смыслов жизни. Потому что теперь, если даже его, такого урода, и полюбит какая-нибудь женщина, а это он совершенно не исключал, зачать и, соответственно, родить от него она не сможет. Поэтому жизнь кончена, и надо всё-таки оказаться мужчиной и уйти из этой постылой жизни.
Какие слова я нашёл для него, вспомнить мне потом не удалось. Но мы договорились, что он выходит на работу главным снабженцем в трест, и, если на момент окончания войны у него не появится своя семья, любящая и любимая жена и, хотя бы один, желательно свой ребёнок, но возможно и приёмный, я дам ему свой пистолет и при необходимости помогу уйти из жизни.