Я проснулась от солнца. Его лучи танцевали на подушке рядом со мной. Тёплые, золотые и я несколько секунд просто смотрела на вальсирующие в луче пылинки, не понимая, почему мир вокруг кажется другим.
Потом вспомнила. Его губы. Его руки за моей спиной. Его шёпот: «Впервые за двенадцать лет я чувствую, что кто-то — здесь».
Я перевернулась на спину, прижала ладони к щекам и почувствовала, что улыбаюсь. Глупо, широко, по-девчоночьи. Щёки горели. Губы помнили мягкое, тёплое, осторожное прикосновение, от которого весь мир сжался до размеров одного поцелуя.
— Доброе утро, хозяюшка, — раздался из стены вкрадчивый голос.
— Тихон, — сказала я потолку, — если ты сейчас скажешь хоть одно слово о вчерашнем вечере, я найду способ тебя замуровать. Навечно. Без пряников.
— Ни словечка, — торопливо заверил домовой. — Разве ж я посмею. Я ж ничего не видел. Спал крепко-крепко, как младенчик. Только вот скажу: его превосходительство уже встали, коня проверяли, а сейчас в саду, у колодца. Умывается, рубаху снял. Это так, к сведению.
Я швырнула в стену подушкой. Из-за плинтуса донёсся удаляющийся хихикающий топоток.
Я одевалась дольше обычного. Это было нелепо, и я это понимала. Ещё вчера утром я натянула бы первое попавшееся платье, стянула волосы в узел и побежала к грядкам. А сегодня стояла перед зеркалом, перебирая три своих приличных наряда, и не могла выбрать.
Зелёное слишком нарядно для утра. Серое слишком будничное. Синее, то самое, в котором я стояла посажёной матерью на свадьбе Вари, я надевала его во все важные моменты. Может, и сегодня?
Глупости. Я сердито выдохнула, схватила серое и натянула его. Заплела косу, не глядя в зеркало. Потом посмотрела, расплела. Заплела снова, аккуратнее, выпустив пару прядей у висков.
— Лиза, — сказала я своему отражению. — Тебе двадцать лет. Ты хозяйка поместья. Ты убивала тварей Пустоши голыми руками. Прекрати вести себя как институтка перед первым балом.
Отражение покраснело и не послушалось.
Внизу пахло блинами. Варя уже хозяйничала на кухне. Когда я вошла, она подняла голову, окинула меня быстрым взглядом. От заплетённой косы до начищенных ботинок и расплылась в улыбке.
— Доброе утро, барышня. Чай? Или сразу в сад?
— Чай, — сказала я с достоинством, которого не чувствовала.
— Конечно, — Варя поставила передо мной кружку и тарелку с блинами. — Его превосходительство уже завтракали. Рано встали. Коня чистили, двор обошли, с Егором поговорили. Сейчас, кажется, в саду.
Она произнесла это невинным тоном, но глаза её смеялись.
— Варя, — грозно сказала я.
— Да, барышня? — Невинно спросила она.
— Ты тоже замурована будешь, — пригрозила я. — Рядом с Тихоном.
— Как скажете, барышня. Мёду к блинам?
Я ела медленно, хотя каждый кусок вставал поперёк горла от предвкушения. Странное, незнакомое чувство: когда знаешь, что за дверью ждёт что-то хорошее. Я так давно этого не испытывала, что почти забыла, как оно ощущается. Тепло в животе, лёгкость в ногах и желание улыбаться без причины.
За окном блеснуло серебряное дерево. Утренний свет был мягким, молочным, и поместье в нём казалось нарисованным акварелью: размытые контуры крыш, дымок из трубы Степанова домика, пёстрые куры во дворе, зелень огорода. Мой мир маленький, хрупкий, отвоёванный у тьмы по кусочку и сегодня этот мир сиял.
Я вышла на крыльцо, и утро обняло меня. Тёплый ветер, пахнущий жасмином и свежескошенной травой. Птичий хор из башни Филина. Журчание родника. Далёкий стук молотка, Степан уже работал, достраивая загон для скота.
Я медленно пошла по дорожке сада. Лукерья постаралась: яблони, которые она выходила за лето, стояли в полном цвету, хотя для яблонь было уже поздно. Белые и розовые лепестки кружились в воздухе, как маленькие бабочки, оседая на плечах и волосах. Я подставила ладонь, и невесомый, тёплый от солнца лепесток лёг в неё.
И тут я увидела его. Михаил шёл от конюшни. Без мундира, в простой белой рубахе, закатанной до локтей. Волосы, ещё влажные после умывания, зачёсаны назад, открывая высокий лоб и ту самую царапину на скуле, которая уже почти зажила. Он шёл широким, уверенным шагом, но когда увидел меня, замедлился и остановился.
Мы стояли на садовой дорожке в десяти шагах друг от друга, среди кружащихся яблоневых лепестков, и молчали. И в этом молчании было всё, что мы недоговорили вчера.
Он смотрел на меня так, как не смотрел ни один человек в моей жизни. Я сделала шаг. Он тоже. Ещё один. И ещё.
Мы встретились на середине дорожки. Яблоневый лепесток упал ему на плечо. Я подняла руку, чтобы смахнуть, и он перехватил мою ладонь. Его тёплые, шершавые пальцы сомкнулись вокруг моих.
— Доброе утро, — сказал он. Голос был хриплым от сна, низким, мягким.
— Доброе, — ответила я.
— Я не спал всю ночь.
— Я тоже.
— Врёшь, — он чуть улыбнулся, одним уголком рта. — У тебя на щеке след от подушки.
Я вспыхнула и попыталась отдёрнуть руку, но он не отпустил. Наоборот, перехватил вторую ладонь. Медленно притянул меня ближе, давая мне время отступить, отказаться, передумать.
Я не отступила.
— Лиза, — сказал он, и его голос стал совсем тихим. — Вчера я всё думал, не приснилось ли.
— Не приснилось, — прошептала я.
— Тогда позволь мне убедиться.
Он наклонился и поцеловал меня.
Не так, как вчера. Сегодня он целовал уверенно, жадно. Его руки легли мне на талию, притянули к себе так, что между нами не осталось ни дюйма пространства. Я чувствовала его тепло через ткань рубахи, его сердце, которое билось быстро и сильно, его дыхание на моей коже.
Я ответила. Обняла его за шею, привстала на цыпочки, вплела пальцы в его ещё влажные волосы. Он тихо выдохнул мне в губы то ли вздох, то ли стон, и поцелуй стал ещё глубже.
Мир исчез. Остался только он. Его губы, его руки, его огонь, который не обжигал, а грел. Моя земля потянулась к его стихии, как корни к воде, и на стыке наших сил снова родилось то золотисто-зелёное сияние, которое я чувствовала вчера на тренировке. Резонанс. Мы были двумя половинами одного целого, и когда соединялись, мир становился правильным.
Яблоневые лепестки кружились вокруг нас, как маленький снегопад. Серебряное дерево у родника тихо, нежно, одобрительно зазвенело. Из башни Филина донеслась торжествующая птичья трель, звонкая, как свадебный марш. Даже земля подо мной гудела, радостно, как кошка, мурлычущая под рукой хозяина.
Я оторвалась от его губ. Посмотрела ему в счастливые глаза. Он улыбался, и от этой улыбки его лицо преобразилось, стало моложе, мягче, светлее.
— Не приснилось, — подтвердил он.
— Не приснилось, — согласилась я.
Он прижался лбом к моему. Мы стояли так, обнявшись, посреди яблоневого сада, и дышали одним воздухом, и мне казалось, что этот момент может длиться вечно. Что тьма Разлома, интриги столицы, пропавший инквизитор — всё это далеко, за горизонтом, за пределами нашего маленького круга тепла и света.