Ещё бы такое пятно на чести рода Поляковых. Дочь ― блудница. Уму непостижимо.
― За такое короткое время новости как-то удалось разлететься в городе подобно стае воробьёв, ― сказала я отцу. ― Не сходится.
― Мне надоел этот разговор, Лизавета, ― он едва сдерживал вновь нахлынувшую ярость. ― Иди к себе в комнату и готовься.
― К чему?
― Через три дня, рано утром, пока не рассвело, и жители города спят, ты уезжаешь в поместье своей матери на границу империи.
― Но папа…
― И будешь жить там, пока твоя душа не упокоится с миром, ― сказал как отрезал отец. Я поняла, что любые доводы бессмысленны и мне уготована участь хуже смерти.
Я стояла ещё несколько секунд, глядя на человека, которого когда-то называла папой. На женщину, которая заняла место моей матери и теперь выживала меня из родного дома. Гордость — единственное, что у меня осталось — заставила меня выпрямить спину и присесть в идеальном реверансе.
— Благодарю за милость, отец. — Мой голос не дрогнул. — Я приму ваше… великодушное предложение.
И я вышла из кабинета, чувствуя на спине их взгляды. Но краем глаза заметила, как мачеха прижимает к груди что-то синее и блестящее.
Моё помолвочное кольцо.
Мир окончательно рухнул.
Я стояла посреди своей спальни — той самой, где провела восемнадцать лет жизни, где мечтала, смеялась и плакала — и не узнавала её. Теперь это была чужая комната. Платяной шкаф зиял пустотой, словно голодная пасть, на туалетном столике не осталось ни одной милой сердцу безделушки, даже бархатные шторы сняли, оставив окна слепыми и голыми. На обоях светлели пятна там, где раньше висели картины.
Отец распорядился оставить мне только «необходимое для скромной жизни вдали от столицы». Перевожу с языка его ледяного, благородного презрения: старьё, которое не жалко выбросить на помойку.
— Простите, барышня… — Моя личная горничная теребила край передника так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она старательно смотрела в пол, разглядывая узор паркета. — Я не могу… Матушка больна, сами знаете, а жених ждёт свадьбы к осени. Вы же понимаете…
Понимаю. Я прекрасно всё понимаю. Кому нужна служанка опальной аристократки? Репутация — это валюта, единственная ценность в нашем мире, а моя обанкротилась в тот миг, когда поползли эти липкие, мерзкие сплетни о моём «падении». Быть рядом со мной теперь, значит, замараться. Ещё утром я была завидной невестой, а сейчас прокажённая, от которой шарахаются даже слуги.
— Иди. — Я резко отвернулась к окну, чтобы не видеть унизительного облегчения на её лице. Голос прозвучал сухо и ломко. — И будь впредь более верной. И мужу, и хозяевам.
Дверь тихо закрылась, отсекая меня от прошлой жизни. Я осталась одна с двумя сундуками, в которые горничная кое-как побросала мои вещи.
В дверь постучали. Громко, уверенно. Я не ответила. Кому надо — всё равно войдёт. А кому не надо — пусть уходят.
— Барышня?
На пороге стояла девушка лет восемнадцати, крепкая, с россыпью рыжих веснушек на круглом лице и руками, красными от горячей воды и тяжёлой работы. Варвара, внучка нашей старой кухарки. Она обычно работала на кухне, таскала мешки с мукой и чистила закопчённые котлы.
— Я поеду с вами, — выпалила она с порога, не дожидаясь приглашения.
— Что? — Я развернулась так резко, что перед глазами поплыли тёмные круги. — Куда со мной?
— В Приграничье. Бабушка сказала, что негоже благородной девице одной в такую даль ехать. Пропадёте вы там, как пить дать. А я… — она запнулась, но в простых серых глазах мелькнуло неожиданное упрямство, — я работы не боюсь. Руки у меня сильные. И места там, говорят, дикие, но вольные.
Девушка мечтательно зажмурилась, и на её губах заиграла лёгкая улыбка — словно она уже видела эти бескрайние просторы без господ и приказчиков. И у меня впервые за этот бесконечный, кошмарный день мелькнула шальная мысль: а ведь не везде мир заканчивается воротами нашего особняка. Где-то люди живут иначе: растят хлеб, встречают рассветы…
Горло сдавило от неожиданной, обжигающей благодарности.
— Тебе незачем губить свою жизнь из-за меня, Варя, — тихо сказала я, чувствуя, как щиплет глаза. — Там разруха, говорят, даже крыши целой нет. Холод, монстры…
— Крышу починим, монстров веником погоняем, — отмахнулась она, по-хозяйски входя в комнату и оглядываясь. — А жизнь губить… Тут меня, барышня, за кривого конюха просватали. Он как напьётся, так дурной становится. Так что Приграничье мне раем покажется. Только вот ваши сундуки…
Варвара подошла к багажу и критически пнула моё жалкое «приданое» носком грубого ботинка.
— Это что ж такое? — Она рывком откинула крышку и начала по-хозяйски перебирать мои пожитки, безжалостно выбрасывая на пол шёлковые чулки, тонкие сорочки и вышитые платки. Оставила только нижнее бельё да единственную пару зимней обуви.
— Это тряпьё никуда не годится! — ворчала она, отбрасывая в сторону моё любимое серое платье из тонкой шерсти. — Это же курам на смех, барышня! Вы там в первом же сугробе околеете. Давайте-ка я займусь делом.
Варя упёрла руки в бока и посмотрела на меня, как генерал перед битвой:
— Так, барышня, слушайте сюда. Я там у бабки в кладовой кой-чего припасла. Вам эти платья с кринолинами там без надобности, а вот тёплые вещи нужны. Я договорилась с ростовщиком на Нижней улице. Вечером, как стемнеет, сходим. Выменяем ваши кринолины на нормальную одежду. Не новую, но шерсть добрую, плотную.
Варя двигалась быстро и чётко, словно всю жизнь только и делала, что собирала ссыльных в дорогу. Вместо шелков и кружев, которые отец милостиво разрешил взять, в сундук полетели вещи, от вида которых у моей матушки случился бы глубокий обморок. Два комплекта добротного постельного белья из грубого льна — явно не из господских запасов, — тяжёлые ботинки на толстой подошве, мотки верёвки, какие-то узлы и свёртки.
— Зачем нам сковорода? — изумилась я, увидев, как она заворачивает тяжёлую чугунную посудину в шерстяной платок.
— А чем вы, миледи, отбиваться будете от голода или от лихих людей? — фыркнула Варвара и рассмеялась, сверкнув крепкими зубами. — Шучу я, барышня. А сковорода сгодится. Мы же не знаем, осталось ли что-то там из посуды.
Она сунула сковороду на дно, переложив её чем-то мягким.
— Ещё я взяла набор ножей — наточила утром, пока все спали. Огниво нормальное, а не то баловство магическое, что у вас было — искра слабая, только свечки зажигать. И семена. Бабка дала.
— Варя, так семена уже были, я видела мешочек, — напомнила я ей, присаживаясь на край голой кровати. Голова всё ещё кружилась.
— Барышня, семян много не бывает! — назидательно подняла палец моя добровольная помощница. — Мы первое время огородом кормиться будем. В доброе время вас сослали, — сказала она и тут же смутилась, поняв, как это прозвучало. Покраснела до корней волос. — Ой… Я имею в виду, что приедем — и как раз земля прогреется, сажать надо. Репа, морковь, зелень всякая.
Она, пожав плечами, снова куда-то убежала, оставив меня переваривать услышанное. Я слабо улыбнулась её нехитрым радостям. Время сажать огород, хорошие семена, тёплая одежда… Вот чем будут наполнены мои будни вместо того, чтобы примерять подвенечное платье и готовиться к балам.
Непрошеные, горячие слёзы всё-таки подступили к глазам. Не плакать, Лиза. Сейчас нельзя раскисать. Мачеха только этого и ждёт — увидеть меня сломленной.
Весь остаток дня Варвара носилась по дому, умудряясь оставаться незамеченной для господ, и возвращалась с самыми неожиданными трофеями.
— Старые инструменты из сарая: молоток, гвозди, пила — всё ржавое, аж рыжее всё, но маслом смажем, ещё послужат. Не руками же гвозди забивать! Этот котёл с заплаткой хотели выбросить, сказали — течёт. А я проверю, может, залудить можно. Мыло варить будем. Травы сушёные пригодятся — и в суп, и лечиться, и в мыло. Соль, крупа — это я якобы для дороги взяла у экономки, но мы растянем. Авось на первое время в новом доме хватит.
Она с гордостью выложила на стол несколько бумажных свёртков.
— Глядите, барышня, мне даже удалось немного приправ стащить! Роскошь!
— Варя, если тебя поймают… — прошептала я, с ужасом и восторгом глядя на растущую гору сокровищ. — Это же воровство.
— На кухне я своя, барышня. А господа туда не заходят, нос воротят от запахов. А старьё это никому не нужно, сгнило бы или выбросили. Мы, считай, порядок наводим.