Николай, понявший, что между мной и комиссаром завязалась непринуждённая почти приятельская беседа, успел расслабиться. Но стоило только заговорить о нём, как Захар снова выпрямился, будто лом проглотил.
— Ага, он самый, Степан Антонович. Николай За…
— Захаров. Помню-помню, — перебил меня Воронцов. — Группа А-2, шестьдесят восьмой набор, верно?
— Т-так точно! Откуда вы… — заикнулся Коля.
— А ты последний из своего выпуска в строю остался, — предвосхитил его невысказанный вопрос комиссар. — Я ежемесячный реестр выбытия боевого состава веду, у меня каждая фамилия записана.
В голосе Воронцова не было ни намёка на веселье, потому и Захар напряжённо опустил взгляд.
— Да не хмурься, выбытие не означает, что Бездна всех сожрала, — ободряюще проговорил старый офицер. — Многие, как и я, перешли на более спокойные должности. Кто-то вообще из системы ушёл. Сколько, получается, ты уже служишь? Десять лет?
— Одиннадцать в конце прошлого месяца стукнуло, — неуверенно улыбнулся Николай.
— Ого! Крепкий орешек! — похвалил комиссар, воинственно сжав покрытый возрастными пятнами кулак. — Но до нашего рекордсмена тебе ещё далеко, да, Морозов?
Он по-отечески сжал моё плечо, и я через одежду ощутил, как подрагивают пальцы у живой легенды. Да уж, время не щадит даже лучших…
— Да ты, Степан Антонович, побольше моего в Комитете будешь, — хмыкнул я.
— Э, нет, Максим, тут твоя неправда, — покачал головой Воронцов. — Я на земле как пятнадцать лет отпахал, так потом молодняк пошёл учить. Ты же… хм… напомни, сколько у тебя за плечами?
— Ну если полных, то тридцать три получается, — прикинул я.
— Во! Я же говорю, рекордсмен! — расхохотался комиссар. — Всегда в самом верху списков идёшь! Ох, ладно, к чему это я… а, Морозов, отпустим твоего напарника? Спросить кое-чего хочу у тебя, раз уж встретились.
— Да без проблем. Коль, зальёшь пока омывайку в тачку? — обратился я к Захару. — Я уж недели две канистру в багажнике вожу, а руки всё не доходят.
— Хорошо, сделаю, — кивнул он. — Разрешите идти, товарищ комиссар?
Воронцов доброжелательно улыбнулся и покивал. Однако когда Николай скрылся из виду и рассосалась толпа остальных слушателей, выходивших из зала, старый офицер помрачнел. Снова в чертах его лица проступил тот резкий и суровый мужчина, вдалбливающий желторотым юнцам истины, которые спасут им жизни.
— Знаешь, сколько на самом деле оперативников из выпуска Захарова осталось? — проскрипел комиссар.
— Процентов тридцать? — предположил я.
— Два.
— Всего два процента?
— Два человека, Морозов, — мрачно посмотрел на меня Воронцов. — Николай и ещё один из архива. Тех, кого поглощение личности не убило, добил алкоголизм. Суицидников тоже много. Такая вот у нас служба. Не все выдерживают. И даже комиссование по состоянию психического здоровья не спасает. Человек, после всего того, что встречал в изнанке, сам себя изводит. Знаешь, сколько по последней статистике усреднённый оперативник выдерживает в Комитете, Максим?