Я вошёл под пропахшие ладаном своды храма и прислушался к своим ощущениям. Раньше, когда был молодым и зелёным, я неизменно в таких местах старался вызвать в себе чувство трепета и благоговения, о которых так часто слышал от других прихожан.
В какие-то моменты мне даже начинало чудиться, будто я в самом деле достучался до божественных сил. Что на меня снизошла высшая сопричастность, будто Господь обратил на меня свой взор.
Но чем дальше я двигался по службе в Комитете, тем слабее становилось это чувство. В конце концов я совсем перестал что-либо испытывать. Святые обители превратились для меня в просто расписные хоромы, где я вполне мог восхититься архитектурой, искусством зодчих, красотой внутреннего убранства, но не более того.
Пропал тот самый важный отклик в душе, который мне хотелось отыскать. И со временем я окончательно забросил попытки. Если честно, я до сих пор не могу понять, была ли вообще эта связь, или я её выдумал.
Вот и сейчас, шагая по красивому церковному залу, пронизанному световыми столбами золотых солнечных лучей, внутри абсолютно ничего не шевельнулось. Если бог и существовал, меня он предпочитал не замечать. Я не ощущал его присутствия…
— Чего плутаешь, сын мой? Исповедаться желаешь, али просто ищешь уединения? — раскатился по пустому залу глубокий мужской голос.
— Здравствуй, батюшка Георгий, ни то, ни другое, — повернулся я на оклик.
Здешний пастырь обнаружился у иконостаса расставляющим лампады и смахивающим пыль с окладов.
— А, это ты, Максим, пожаловал. Не ожидал тебя увидеть. Давненько ты не захаживал в божий дом, — мягко, но всё же с изрядной долей отеческой укоризны произнёс священник.
— Давайте не будем об этом, — поморщился я. — Я вообще напарника своего искал. Говорят, он к вам собирался.
— Николай? Истинно так, больше часа мы беседовали. Только разминулись вы с ним немного. Но, сын мой, раз уж ты пришёл, я обязан сообщить, что покидал он меня в глубоком смятении. Даже крест свой оставил. Вот, погляди.
Батюшка подошёл ближе, отогнул неприметную складку на строгой рясе и запустил туда руку. В следующее мгновение он извлёк деревянные чётки Захара, которые я видел, пожалуй, тысячу раз. А потому никак не мог ошибиться в их опознании.
— Максим, не откажи в милости, передай их Николаю, а? — протянул он оберег. — Вообще, конечно, посторонним нежелательно касаться сокровенных вещей. Но я знаю, что вы с напарником очень близки. Мне, вестимо, говорить такого не следует. Однако он в тебе, почитай, что отца видит. Посему незазорно будет в твои руки его крест вложить.