— Вы не имеете права, — сказала я тихо и попыталась проскользнуть мимо тумбочки, но эта тварь оказалась проворнее, чем я ожидала, и успела перехватить меня за руку. И не просто ухватила, а зажала словно в тисках так, что я тут же заорала от боли. Увы, дело рук утопающих не спасателей на берегу, поэтому я, нагнувшись, вцепилась в эту волосатую вонючую кисть зубами с такой силой, что мгновенно ощутила на губах нечто солёное и противное. Даже почувствовала приступ тошноты.
— Ах ты шалава малолетняя, — пробасила тумбочка, но меня отпустила и руку свою одёрнула, причём так резво, что едва не оставила мою челюсть в своём вонючем мясе.
Я не стала с ней спорить по этому поводу, развернулась и пробила со всей дури ногой между ног. Это, конечно, не мужик с бубенцами, но тоже должна почувствовать.
Почувствовала. На лице жертвы бодишейминга (11) появилась идиотская улыбка, она сложила ноги коленками внутрь и, открыв рот, высунула язык. Вот уж точно орангутанг недоделанный.
Появилась мысль, что самое время делать ноги, не только из процедурной, но и из больнички. В моё время им бы уже менты руки заламывали, а тут, такое обращение с несовершеннолетней девочкой. Ни в какие рамки.
Но сделать рывок не успела. Двери распахнулись, и на пороге появилась, точная копия той, что сияла дебильной улыбочкой. Но без усов. Мать вашу, два эскалопа мордами как жопа.
И даже ни о чём подумать не успела. Эта кобыздоха (12), по которой я замкнула штангу (13) внезапно схватила меня и одним быстрым рывком упёрла головой в кушетку. Попыталась дёрнуться, но тут и вторую руку вывернули назад, так что суставы хрустнули. Я замычала от боли, чувствуя, как кто-то шарится по моей заднице. Ага, теперь-то она моя. Суки, задрали халат, оголив ягодицы. И пыхтят обе своими вонючими глотками и мерзким дыханием.
И тогда набрав в лёгкие как можно больше воздуха, чтобы перекричать этих… да, я поняла, кого они мне напомнили, неандерталок, заорала:
— Слышишь ты, Акакий Акакиевич, ветеринар, коновал грёбаный, если ты мне, помимо моей воли влепишь укол, я тебя закопаю, сука, ходи оглядывайся. Не смотри, что я маленькая и худенькая, из-за угла ломиком раз тридцать наверну, всю оставшуюся жизнь тебя мама будет с ложечки кормить, — всё, воздух закончился.
В процедурном наступила тишина. Даже было слышно, как какая-то мошка бьётся об стекло. Потом раздался голос эскулапа:
— Отпустите её.
Тяжёлые руки орангутангов сползли с моих плеч, и я поднялась на ноги, поправляя халат.
Очки доктора сидели на кончике носа, и потому изумление в его глазах было прекрасно видно.