Не успела прилечь, прибежала Люся и сходу спросила:
— Зачем ты это сделала? Ну проиграла, и ладно. Все знали, что ты не умеешь в шахматы…
Я ей не дала договорить. Подняла руку, заставив испуганно умолкнуть, и сказала:
— Люся, иди в жопу.
Я ведь пыталась объяснить, но если даже подруга не поверила, о чём вообще говорить.
В этот момент в палатку вошла Екатерина Тихоновна и, увидев меня с поднятой рукой, окликнула:
— Ева!
Небось, решила, что я Люсю хотела ударить. Наверняка со стороны это выглядело именно так.
Она дождалась, когда я опущу руку, и тоном, не допускающим возражений, сказала:
— В Ленинскую комнату за мной.
Сама села на стул, а меня оставила стоять, как провинившуюся, и теперь разглядывали друг друга: она меня — я её.
Вероятно, искала на моём лице следы раскаяния. Разумеется, не нашла, и у неё появился тот самый взгляд неуверенного покорителя вершин.
— Ты не хочешь дать своим действиям какой-нибудь оправдательный повод?
Я усмехнулась.
— Я не собираюсь оправдываться. Оно никогда не выглядит искренне и воспринимается как ложь и неумение брать на себя ответственность. А ещё это подрывает доверие и делает нас слабыми и неуверенными. К тому же мне не в чем оправдываться перед вами. Вас там не было. Там вообще никого не было. Только я и он. Хотите верить ему? Это ваше право, но я — одна из тех, кто знает, как было на самом деле.
— Почему это никого не было? — взгляд Екатерины Тихоновны сделался удивлённым. — Пятнадцать комсомольцев в один голос заявляют, что ты ударила Виктораса. Ты это отрицаешь?
— Вы знаете, Екатерина Тихоновна, у врачей есть хорошая поговорка: нужно лечить не симптомы, а причину.
Она молчала около минуты, размышляя над моими словами, и, по-видимому, не приняв никакого решения, сказала:
— Не понимаю. Что ты имеешь в виду?
— А имею я следующее, — с вызовом сказала я, — кто из этих комсомольцев видел, как шахматы разлетаются в разные стороны?
— Несколько человек видели, как ты их швырнула, и тренер это подтвердил. Не понимаю.
— Весь мир видел, как американцы высадились на Луну. И что? Это ведь не значит, что они там побывали.
Взгляд Екатерины Тихоновны потерялся в прострации. Словно это не у меня, а у неё произошло эмоциональное выгорание.
Сколько продлилось бы её молчание, неизвестно, но, слава богам, минут через десять влетел, словно ошпаренный скипидаром, Артём. Открыл рот, намереваясь что-то сказать, но, заметив меня, хмыкнул и произнёс довольно-таки возбуждённым голосом:
— Ева, выйди. Екатерина Тихоновна, это срочно.
Очень вовремя явился. Как раз объявили обед, а я после таких перипетий всегда голодная, как медведь после спячки.