— Стоял.
— От качки не зеленеешь?
— Нет.
— Пьешь?
— Иногда.
— В рейсе держишься?
— Держусь.
— Ножом машешь?
Парень чуть пожал плечами.
— Только, если только очень попросят.
Вербовщик криво усмехнулся.
— Честно.
— Вы же не для церковного хора людей набираете.
Тот фыркнул и откинулся на спинку стула.
— Рубаху сними — сказал, просмотрев медицинский сертификат.
Парень секунду помолчал, потом без лишних слов расстегнул пуговицы и стянул рубаху через голову.
В тесной жаркой комнате сразу стало будто еще душнее.
Тело у него было сухое, жесткое, без жира и лишнего мяса. Не качок и не грузчик с рынка. Опасный. Жилистый, собранный, с перекатывающимися под кожей мышцами. И весь, как карта плохой жизни, был помечен шрамами.
Два розовых круглых следа от пуль на груди. Еще два — на плече. На левом боку — длинный, неровный рубец от ножа. Белесые полосы на предплечьях.
Вербовщик посмотрел на это и окончательно убедился в том, что понял еще по глазам.
Перед ним стоял не просто обычный бичара. Перед ним стоял тот, кто очень долго жил там, где убивают всерьез. Не рыночная шпана. Не портовый пьяница. Не мелкий контрабандист. Этот был опаснее. Намного. Такие либо нужны до зарезу, либо вообще не нужны рядом.
— Кто тебя так? — кивая на шрамы на груди спросил он.
— Жизнь, — посто ответил тот.
— Жизнь обычно бьет бедностью и сифилисом. А не крупным калибром.
Парень уже натянул рубаху обратно.
— Были плохие места.
— От кого бежишь, Санчо?
— От прошлого.
— Оно тебя догнало?
— Пока нет.
Вербовщик побарабанил пальцами по столу. За окном прогудел кран. В приемной послышался шум, кто-то громко сплюнул и выругался. Он снова посмотрел на кандидата.
Да, черт его дери, этот может ночью в кубрике встать тихо и распороть кому-нибудь живот от груди до паха, если так сложится. И даже не запыхается. На таком старом корыте, с таким сбродом на борту, это был лишний риск. С другой стороны — у него уже имелся моторист из Барранкильи, который год назад то ли зарезал человека, то ли просто сильно порезал. Боцман — бывший никарагуанский сержант, вечно хмурый и любящий порядок. Один из палубных таскал на теле тюремные татуировки и во сне разговаривал так, будто кого-то допрашивал. На таком фоне еще одним грешником больше, одним меньше — море не перевернется.
А вот работать этот, похоже, будет.
— Судно называется «Мар Карибе», — сказал он наконец. — Старый сухогруз под панамским флагом. До Кубы идем в балласте. В Сьенфуэгосе грузимся сахаром. Потом через океан в СССР в Одессу. Работа тяжелая. Боцман сволочь. Кормят дерьмово. Спать будешь в каюте с соседями. Если подерешься на борту без команды — ссадим в первом же порту без гроша. Если полезешь в чужие дела — тоже. Понял?