— Вот, ты не разговаривал, а я говорил, и я тебе Саша однозначно скажу — что она ничего не помнит, девочка врет мучительно и неумело, и нам, Саша, наверное, придется еще и с этим вопросом тщательно разбираться — кто нашего следователя уговорил память потерять в таком резонансном деле…
— Товарищи начальники… — в кабинет заглянуло унылое лицо следователя Кожина: — Вы уже закончили, а то я больше курить не могу. И мне шеф сказал Громова допрашивать…
— Пойдем, Александр Александрович, с прокурором еще вопросы порешаем, не будем хозяина задерживать. — полковник Дронов подхватив начальника розыска и повлек его на выход.
— Ну что, Женя, что там решили? — мне уже крайне надоел этот уютный кабинет, хотелось, чтобы все закончилось, хоть с каким результатом — заряд в батарейке закончился.
— Решают еще. — Кожин неопределенно махнул рукой: — Ты только никому…
— Не рассказывать, как я подставил следователя Прокофьеву по твоей просьбе под статью? — я наклонился и зашептал прямо в побледневшую физиономию Евгения: — Честное пионерское, никому не расскажу.
— Бля, Паша, прекращай так шутить, да еще и в кабинете…
— Женя, неужели вас тоже подслушивают? — я испуганно прикрыл рот ладошкой: — Какой ужас.
— Ладно, давай, допрашиваться. — Следователь открыл мое дело: — Фамилия, имя, отчество, дата и место рождения, адрес места жительства и образование…
Судя по всему, прокурор еще не определился с моей судьбой, поэтому, меня допросили, как свидетеля, но, на всякий случай, дали подписать бланк, по которому меня признали потерпевшим и гражданским истцом, а я дал показание, что тысяча долларов для меня является суммой значительной, что это наследство, оставшееся после матери моей дочери, оставленное «на прожитие», а сумма ущерба для меня значительная, так как пятьсот долларов составляют примерно три с половиной моих месячных зарплат. Так же я просил вернуть мне изъятые следователем официально пятьсот долларов, так как к вменяемому преступлению они никакого отношения не имеют. Потом я сожрал у Жени пачку печенья из тумбочки, потому что, уже вторые сутки, у меня в желудке, кроме чая, ничего не побывало, а Кожин, гад, хихикая, сказал, что печенье «Юбилейное» принадлежит не ему, а следователю Прокофьевой Ирине Евгеньевне, на что я совершенно искренне сказал, что мне совершенно по фигу на это обстоятельство. А потом меня отпустили, заставив подписать обязательство о явке по первому вызову следователя и выгнали на улицу. Проходя по коридору, я увидел, через открытую дверь, уныло сидящую на стуле, Прокофьеву Ирину Евгеньевну. Она глядела на меня абсолютно пустым, мертвым взглядом, а секретарь прокурора — осуждающим.