— О чем?
— Например, о том, как, в случае моего отстранения, ты будешь отправлять меня на Кремль. Под конвоем? — по-другому ведь не получится, можешь не сомневаться. Или о том, кто меня заменит. Сам же говорил на Совете, когда предлагал в качестве эскадр приманки «Александровскую» и «Андреевскую», что они подходят лучше всего потому, что видели, как я дерусь, и ни у кого не возникнет сомнения в моем праве отдавать приказы. Хотя да…
Голос Мэри внезапно пропитался сиропом, таким сладким, что казалось — он разъедает слух, как кислота разъедает железо.
— Дину Роджерс «александровцы» тоже видели… пусть не в драке, но рядом с ней, авось прокатит… согласна, этот вопрос снимается. Правда, «Хеопс» никто из действующих капитанов не удержит, а мои девочки и вовсе не смогут работать с кем-то другим… Да, конечно, есть еще Элис, ее они воспримут как командира… может быть… но она тоже — вот беда! — находится не в лучшей форме… все силы и умения, говоришь⁈
Она дошла до двери, протянула руку к сенсору, постояла и все-таки обернулась.
— Да, и еще. Однажды ты сказал мне, что те, кто не умеет так летать, как летала я до встречи с тобой — дурнушки. Уверен, что тебе такая нужна, адмирал?
Профессор Эренбург расхаживал по своему кабинету, заложив руки за спину и слегка кланяясь на каждом шагу. Высокий, худой, нескладный, похожий на старого журавля, он выглядел бы забавно, если бы в том, что он говорил, было хоть что-то веселое или, хотя бы, обнадеживающее.
— На данном этапе мы бессильны. Разумеется, система искусственного поддержания жизнедеятельности может работать сколь угодно долго, но перспективы…
— Что говорят ваши бельтайнские коллеги? — глухо спросил князь Цинцадзе.
Эренбург остановился на мгновение, вскинул было голову, потом пренебрежительно махнул рукой и снова принялся мерить шагами кабинет.
— А что они могут сказать? На родине Марии Александровны с такими, как она, не церемонятся. Даже в том случае, если пострадавший пилот тем или иным способом добирается до этой самой родины. Варвары… вы читали их Устав, ваша светлость?
— Читал, — буркнул Цинцадзе, пристраивая подбородок на сцепленные пальцы рук, локти которых опирались о стол. Фарфорово-бледное лицо на экране перед ним было неподвижным и безжизненным, даже жилка на виске не билась. — Вы правы, варварство… неужели ничего нельзя сделать?
Профессор присел за стол напротив князя и кивнул на бутылку коньяку. Ираклий Давидович покачал головой, и тогда старый нейрофизиолог, слегка пожав плечами, налил себе одному. Отпил глоток. Поморщился.