Пятеро парней на тротуаре тихой центральной улицы прямо сейчас грамотно оттирали молодого парня в пиджачке, студентика.
Пятеро — гопота люберецкая, как из прошлого прилетела, в толстовках и накинутых капюшонах, они явно щемили парня. Немногочисленные прохожие малодушно отворачивали головы и переходили на другую сторону дороги, вроде — моя хата с краю.
Мой не особо острый в силу возраста, но опытный после пережитых девяностых взгляд зацепился за нож, который держал один из гопников.
Я чертыхнулся. Когда ты просто грабишь (что я всецело осуждаю) ты ножик не применяешь. Нож это уже поножовщина, это уже, быть может, увечья или убийство…
Я резко нажал на тормоз, позади протяжно забибикал таксист. Вспомнив слова Серёжи, я достал буржуйский пистолет, которым он же учил пользоваться. Травмат, но выглядел он грозно. Я не киллер и тут никого убивать не собираюсь, это не мой метод.
Я выскочил из машины и шагнул на тротуар.
— А ну-ка, отвалили от него.
— А то, что, дедуля? — усмехнулся один из отморозков, но его улыбку сдуло ветром, когда я выстрелил над их головами, а потом снова и снова.
Гопники как гиены, как голуби, после второго выстрела — побежали.
Я часто-часто дышал.
— Парень, ты как?
— С-спасибо, — губы его были сжаты, а сам он сосредоточен, держался стойко, будто анализировал ситуацию. — Вы мне помогли. Не знаю, чего они прицепились.
— А ты вообще кто? Может девушку кого из них увёл или что-то такое?
— Я? Ростик Г-голицин, студент. Никого я не уводил…
Сердце в моей груди заходилось бешеным ритмом. Пистолет клацнул о мостовую, кажется, я его выронил. Мир качнулся, я стал падать. Студент подхватил меня.
Тело стало лёгким, потянуло могильным холодом. В теле появилась какая-то лёгкость, словно я Элли, которую уносит долбаным волшебным смерчем.
Неужели приступ? Вот такая она, смерть… Чёрт, вот и гроб из бразильского ореха пригодится.
Тело куда-то перемещалось.
— Не бойся, избранный! — в темноте прозвучал проникновенный женский голос. — Твой путь только начинается!
Мир вспыхнул перед глазами с дурацкой чёткостью, как, бывало, после третьей рюмки ледяной «Белуги».
Я вздохнул так сильно, что, кажется, у меня треснули рёбра. Твою-то мать.
Я очутился на свежем воздухе, точнее, в каком-то зажопинском лесу, раскинувшись на спине, аки бомж с перепоя. Перед лицом раздражающе мотылялась какая-то былинка, отмахнувшись от которой, я издал полурык-полустон и сел.
Ни студента, ни пистолета, ни гопников, ничего…
Голова гудела не хуже трансформаторной будки, тело ныло, словно после драки с пацанами из соседнего квартала в годы моей шальной юности. В воздухе витала поэтическая свежесть, соревнуясь между собой, на все лады голосили птицы, от земли и травы поднимался лёгкий пар. Не иначе утро.