– Но жертв было больше!
– Что вы, это не жертвы. Надо же было нашей Генриетте порезвиться?
Волколак снова зашелся кашлем, я дернулась, а мерзкая тварь наклонилась ко мне и принялась обнюхивать мою шею, лицо, плечи, потом прошлась языком по щеке, и меня едва не стошнило от ее смрадного дыхания и горящей в маленьких желтых глазках злобы.
Единый… Я попробовала вызвать огонь, но металл наручников мгновенно нагрелся, обжигая запястья. Рес! Выходит, на меня нацепили антимаги, блокирующие силу?
По спине потек холодный пот.
– Не торопись, дорогая, – потрепав волколака по вздыбленной холке, сказал наместник. – Еще рано.
Генриетта глухо зарычала и неохотно отступила, а я запрокинула голову и уставилась на стыдливо скрывающуюся за тучами луну. Она равнодушно пряталась за плотной завесой, и мне вдруг со всей отчетливостью представилось, что через несколько минут наступит полночь, и моя жизнь закончится. Все. Не будет больше ни чистого высокого неба, ни мерцания звезд, ни теплых солнечных лучей, скользящих по лицу… Ни Эрика…
При мысли о Каллемане сердце тоскливо сжалось. И стало так горько и обидно. Я ведь еще ничего толком в жизни не видела! Я не могу умереть! Мне так много нужно сделать! А Эрик? Неужели я уже никогда не смогу сказать, как сильно его люблю, не увижу сдержанную улыбку, не возьму мага за руку? Сейчас, перед лицом смерти, все наносное и ненужное слетело, как шелуха, и мне показалось ужасно глупым мое былое решение уйти от Каллемана. Вот уж действительно, гордость – плохой советчик. Зачем уходить от того, кого любишь всем сердцем? Как можно оставить человека, дороже которого нет во всем мире?
Я рванула руки, пытаясь освободиться от наручников, но горячий металл только плотнее врезался в кожу, и мне пришлось прикусить губу, чтобы не застонать от боли.
«Эрик! Я в Навроне! – безмолвно выкрикнула в темное небо. – В старой часовне! Помоги!»
Тучи, скрывающие луну, разошлись, и мне показалось, что белый диск опустился прямо на полуразрушенные колонны, нависнув надо мной равнодушным, холодным лицом.
– Пора, – достав из кармана золотую луковичку часов, буднично произнес Дантер и добавил: – Орсо!
В тот же миг сложенные высокими шалашами дрова вспыхнули, образовав широкий огненный круг, и я почувствовала, как мои руки и ноги освобождаются от наручников, чтобы оказаться распятыми на плоской поверхности камня выползшими из него металлическими держателями, а потом ощутила острые иглы, пронзившие запястья и все-таки закричала, не в силах выдержать боль.
– Здесь тоже нет.