В этот момент в комнату врывается Дарина, размахивая в руке букетом сухих осенних листьев и яркой рябины. Она руководит самым популярным агентством праздников в столице, которое ей досталось от Милы, и сегодня она сама взялась за украшения дома. Её волосы растрёпаны, на щеке есть след воска от свечи, но она сияет, как всегда.
— Папа! — она обняла отца через плечо. — Ты обязан прожить ещё сто лет хотя бы ради того, чтобы я успела организовать тебе самое роскошное столетие.
— Мне бы эти пять нормально прожить, — буркнул отец, но глаза у него смеялись.
Дарина была всё ещё одна. И каждый раз делала вид, что это исключительно её выбор, что ей и так прекрасно. Она ни с кем не пожелал делиться подробностями своей личной жизни. И это было странно. Вечное молодое и болтливое лето не желало болтать о сокровенном.
Папа смеётся. Он уже не такой измождённый мужчина, который вышел из подвала пять лет назад. Он поправился, на его щеках появился мягкий румянец, и когда он смотрит на маму, в его глазах всё ещё горит тот же огонёк, что и на первом балу. Мама сидит рядом с ним на диване, обхватив его руку, и тихо улыбается. За пять лет они не разлучались ни на день.
— Уже пора за праздничный стол, стынет всё, — сокрушалась мама. — Осталось дождаться Алексея. Где он, Яра?
— Здесь, — раздался знакомый низкий голос за дверью.
Я обернулась, когда Алексей входил в комнату. Он в форме императорской личной гвардии, со знаками отличия на груди. Сразу со службы к нам в “Осенины”. Лёша пошёл по стопам отца, стал командиром отряда охраны императора. На пальце он носил тонкое серебряное кольцо, которое я подарила ему на день нашей свадьбы. Он быстро подошёл ко мне, поцеловал и прижал мою руку к своей груди, чтобы я почувствовала, как быстро бьётся его сердце.
— Ты скучала? — прошептал он.
— Чуть-чуть, — улыбнулась я, а он сжал мою руку сильнее.
Скоро мы все собрались за столом. На столе стояла та самая старая фарфоровая посуда, которую мама хранила в закрытом шкафу, ожидая, что папа вернётся. Дети сидели на высоких стульчиках. Кирилл пытался украсить голову Снежи рябиной, а Зоря тихо дразнила его, подталкивая тарелку с пирогом.
— Это не ужин, — сказал Демьян, с любовью глядя на детей. — Это стихийное бедствие.
— Это семья, — ответила Мила, и в этих двух словах было всё.
Отец поднялся, будто ему снова двадцать, и обнял их обоих — Демьяна крепко, по-мужски, Милу — бережно, с нежностью. Он давно принял Демьяна, без громких слов, просто так, как отец принимает мужчину рядом с дочерью, если видит: тот любит.