— Нет, Mon General, мы работаем, — ответил я тоном ледяным и ровным, каким говорят с подчиненными, сделавшими мелкий, но досадный промах.
Ледяным — потому что поведение Николая Николаевича было от начала до конца неподобающим для верноподданного, пусть даже и осененного титулом «Великий Князь». Мало того, что он явился незваным, ворвавшись в нашу беседу, как в собственную курительную комнату, так он ещё и не счел нужным поздороваться должным образом. Ни со мной, наследником престола, ни с моим окружением. Это был тонкий, но безошибочно читаемый демарш. Похоже, он нас ни в грош не ставил, и это было бы ещё полбеды. Но он демонстративно, показательно, публично выказывал пренебрежение, словно проверяя границы дозволенного.
— А не мог бы ты, Алексей, пойти поработать в свой личный вагон? — продолжил он, не меняя отечески-снисходительной интонации. — Нам здесь нужно кое-что обсудить, понимаешь. Дела взрослые, скучные.
Коковцев и Сазонов стояли чуть поодаль и молчали, словно тени отца Гамлета, позабывшие роль. При входе оба, по крайней мере, почтительно поклонились мне, и на том их участие в происходящем закончилось. Они не вмешивались в семейные, или вернее, династические дела Дома Романовых, предпочитая сохранять невозмутимость опытных царедворцев, для которых главный принцип — не погружаться в ненужный скандал.
— В свой вагон? — переспросил я с наигранным удивлением, окидывая взглядом просторный салон. — Но мы сейчас располагаемся в вагоне-салоне, представительском, самом что ни на есть официальном. Здесь, если бы потребовалось, и короля принять не стыдно.
— Именно, Алексей, именно, — с легкой, но уже заметной ноткой нетерпения ответил Великий Князь. — Мы займем его ненадолго.
— Позвольте, господа, прежде всего познакомить вас… Вы ведь, кажется, незнакомы? — сказал я, мягко, но неумолимо перехватывая инициативу. — Итак, имею честь представить: князь Константин Максутов, мой товарищ и главный советник по военным делам!
— Очень приятно, — пробормотал Коковцев, сделав вежливый, чисто механический поклон головой.
Сазонов повторил этот жест молча, его умное, усталое лицо не выражало ничего, кроме вежливой отстраненности.
— Князь Максутов? — переспросил Николай Николаевич, прищурившись и с нескрываемым любопытством оглядывая Костю. — Не припомню такой фамилии в ближнем кругу. Из сиятельных, или из благородных?
Вопрос был двусмысленный, с оскорбительной подкладкой. «Из благородных» — это на языке нашего сословного жаргона означало тех князей, к коим следовало обращаться «ваше благородие», то есть ставя их на одну доску с обер-офицерами. Как бы князья третьего сорта, не чета князьям «сиятельным», не говоря уже о «светлейших». Это был укол, направленный не столько в Костю, сколько в меня, в мое право выбирать себе окружение.