— Ты должна представить себе образ будущего голема, — подсказал я. — Продумай каждую деталь, каждую мелочь. И не торопись.
Настя закрыла глаза, сосредоточившись, и начала лепить голема, словно играла с глиной. Я, не вмешиваясь, наблюдал за ней со стороны.
Через час кропотливой работы, её первый голем был готов.
— Ну вот, — сказала она с гордостью, разглядывая своё творение. — Что скажешь?
Я едва сдержал смех. Её «голем» больше походил на… корявую картофелину с кривыми ручками-веточками и головой-булыжником, на которой Настя нарисовала глаза, нос и криво улыбающийся рот.
В этот момент в грот вошли Железяка и Глиняная Башка — два самых сильных моих голема, которых я оставил здесь на охрану. Увидев «творение» Насти, они замерли на месте. Несколько секунд они молча разглядывали его, затем Железяка поднял руку и начал стучать себе по голове, показывая, что, мол, Настя — «ку-ку», а Башка, согнувшись пополам, начал трястись, изображая смех.
Настя, увидев их реакцию, обиженно надула губки.
— Ну вот, — прошептала она, — … старалась же…
Я подошёл к ней и, погладив по голове, сказал:
— Не расстраивайся, это только начало. Первый блин — всегда комом.
Затем я подошёл к Железяке и Башке. Они, как всегда, бесстрастно смотрели на меня, ожидая приказов. Я жестами объяснил им, что это — «ученик», и что они должны помогать ему.
Глиняная Башка, по-прежнему утробно хихикая, подошёл к корявому голему, похлопал его по голове и жестами показал: «Не ссы, малой, мы тебя научим». Железяка лишь кивнул, и на его лице появилось нечто похожее на улыбку.
— Ну вот, видишь? — сказал я Насте. — У тебя уже есть помощники.
Она тоже улыбнулась.
— Спасибо, Теодор, — сказала она. — Я постараюсь не подвести тебя.
И она, воодушевлённая, принялась за работу.
Центральная больница города Вадуца
Княжество Лихтенштейн
Герцог Сергей Никифорович Иванов медленно открыл глаза. Резкая боль пронзила голову, заставив его поморщиться. Бледный свет резал глаза, привыкшие к темноте.
Мир вокруг него медленно всплывал из тумана, обретая форму и звуки. Сначала он почувствовал резкий запах дезинфицирующих средств, затем — тихий гул какой-то аппаратуры.
Иванов медленно вращал глазами, осматриваясь. Комната, залитая мягким светом, казалась ему незнакомой. Несколько мгновений он лежал неподвижно, пытаясь понять, где он находится. В голове стоял туман, мысли путались, а тело было слабым и не слушалось. Он попытался пошевелиться, но острая боль пронзила все тело, заставив его застонать.
— Папа! Папа, ты очнулся! — раздался рядом с ним взволнованный голос. — Я… я так волновался!