Машинный зал встретил нас утробным гудением — низкочастотным, таким, что вибрировали зубы и закладывало уши. Огромное помещение размером с футбольное поле тонуло в бликах аварийного освещения. Вдоль стен тянулись пульсирующие золотые вены — каналы, по которым Управление высасывало жизнь из Новгорода. В центре, на массивном постаменте, возвышался саркофаг ядра Насоса. Он походил на гигантскую чугунную гробницу, опутанную проводами и мерцающими рунами; из‑под крышки сочился тошнотворно‑сладкий свет.
Путь к саркофагу преграждали самые страшные кошмары бюрократии. Впереди стоял Ревизор — тот самый, с которым мы уже сталкивались в особняке. Он возвышался над подчинёнными, словно золотой идол. Лицо, вернее, то, что от него осталось после нашей прошлой встречи, скрывала фарфоровая маска, отдалённо напоминавшая безликую физиономию манекена. Из‑под маски сочился золотой пар. Рядом замерла элитная гвардия Куратора — два десятка фигур в чёрных доспехах, будто сросшихся с телами. На первый взгляд это были люди, но при внимательном взгляде становилось ясно: ни глаз, ни эмоций — лишь ровное, мёртвое свечение системных контуров на визорах.
Мы замерли у входа. Жигано крутанул в руке молот, Аранис поиграл ледяными искрами, Эль Ключе с лязгом передёрнул затворы своих кастетов‑ключей. Катя Капризова встала слева от меня; её меч чуть подрагивал в напряжённой хватке.
— Ой‑ёй, — выдохнул Рикардо, оценивая расклад. — Амиго, нас ведь меньше. Существенно меньше.
— Счёт на табло, а не в головах, — хмыкнул я, хотя коленки предательски дрожали. Что немаловажно, дрожали они у всех — просто некоторые умели это лучше скрывать.
Ревизор медленно поднял руку. Указательный палец, обвитый золотой нитью, нацелился прямо мне в грудь.
«Аномалия. Нарушитель протокола. Ассимиляция санкционирована. Уничтожение биомассы — приоритет», — голос существа прозвучал как скрежет металлолома в мясорубке. В голове разом вспыхнули системные окна — красные, тревожные, — но я привычно отмахнулся от них.
Гвардия Куратора синхронно шагнула вперёд. Земля под их сапогами крошилась. И вот тут, в тот самый миг, когда я уже готов был попрощаться с остатками нервных клеток, вперёд вышел Игнатий.
Старик всё это время молча плёлся в хвосте нашей группы: опирался на трость, кашлял в кулак, жаловался на радикулит и плохую погоду. Типичный дед, каких тысячи на утренниках в домах культуры. Но сейчас…
Он выпрямился. Хрустнул позвоночник — звук был такой, словно переломили сухую ветку. Трость с глухим стуком упала на металлический пол. Игнатий сбросил с плеч старый, потёртый плащ, под которым оказалась не менее старая, но странно уместная здесь кольчужная рубаха, сплетённая из серебристых нитей.