— Ситуация мне ясна. «ОГО» взяло под колпак твоего племянника. Все твои маневры с наследством Сергея теперь — не хитрая схема, а уголовное дело. И знаешь, что самое забавное? Я всегда считал тебя прагматиком. Подставить сироту, отжать капитал — грязно, но в рамках нашей семейной этики… как бы цинично это ни звучало.
— Миш, ты это…
— Не перебивай! Ты умудрился наломать дров так, что теперь твоя проблема стала проблемой для всей фамилии. Из-за тебя на имя «Громов» в высоких кабинетах смотрят с подозрением. Так что нет, Савелий. Не хочу говорить. И знать тебя не хочу. Проживай свои последние акты в одиночку.
В трубке послышались гудки. Савелий опустил руку с телефоном. Даже семья, этот последний рубеж, отступила, оставив его одного перед надвигающимся штормом.
Он уже не успел как следует переварить этот разговор, когда доложили о приезде Алины. Его дочь вошла в зал и замерла, оглядывая всё вокруг. Она сбросила кожаную куртку на ближайший стул, оглядываясь.
— Пап? Что здесь происходит? Где все? Вы что, ремонт затеяли?
— Что-то вроде того, — хрипло ответил Савелий, пытаясь натянуть на лицо привычную маску спокойствия.
— Мне звонил дядя Миша. Сказал, чтобы я срочно ехала к тебе, — Алина подошла ближе, в ее глазах читалось не детское беспокойство, а трезвая, взрослая озабоченность. — И потом эти слухи… Пап, это правда? Правда, что ты пытался подставить Сашу? Забрать его отцовские деньги?
Она смотрела на него без тени агрессии, только с жаждой понять. Она готова была услышать опровержение, рациональное объяснение, красивую ложь, в которую можно было бы поверить. Она свято верила в правду отца, в то, что за каждым его жестким решением стоит холодный расчет, а не подлость.
— Слухи — они как пыль, дочка. Оседают на всем, — начал он уклончиво, отводя взгляд к окну. — С Сашей сложная история. Его отец оставил ему не просто деньги, а целый клубок проблем. Я как старший в роду пытался это… структурировать.
— Структурировать через «ОГО»? — быстро парировала Алина. — Говорят, они теперь его охраняют. А еще говорят, что ты отправлял за ним людей. Охотников. И что эти люди не вернулись.
В ее голосе не было осуждения, только попытка сложить пазл, который не сходился.
«Говорят» — это слово висело в воздухе ядовитым туманом. Он понимал, что дочь выросла в его же мире, она не была наивной. Но между пониманием суровой необходимости и принятием откровенного предательства крови — пропасть. И он чувствовал, как она ощущает эту пропасть под ногами.
— В нашем деле, Алина, иногда жесткие меры — это единственный язык, который понимают все, — сказал он, и это прозвучало фальшиво даже в его собственных ушах.