— Превосходно, — пробормотал я. — Ты что, надеешься, что я воспользуюсь гирляндой вместо галстука, если станет невмоготу?
— Нет, — ее голос снова стал жестким, деловым. — Я надеюсь, что ты хотя бы на сорок минут перестанешь смотреть в прошлое и взглянешь на настоящее. В нем все еще есть жизнь, Григорий. Как бы ты ни старался этого не замечать. Я договорилась. Твое присутствие — обязательно. Хотя бы на сорок минут.
Она развернулась и вышла так же стремительно, как и появилась. Дверь закрылась с тихим щелчком, и я снова остался в одиночестве. Давящем, всепоглощающем. Я медленно допил виски и снова налил. Рука предательски дрожала. «Посмотреть на жизнь». Какая жизнь? Моя жизнь остановилась три года назад. Все, что было после — просто инерция, автоматические действия. Дни, похожие один на другой, как гробы в колумбарии. Работа, которая когда-то была смыслом, делом всей жизни, теперь была лишь способом не сойти с ума, заполнить чем-то пустоту между утром и вечером. Дом, огромный и роскошный, в котором я боялся оставаться, потому что в его идеальной, вылизанной до стерильности тишине я слышал эхо. Эхо ее смеха на кухне. Эхо ее шагов по паркету. Эхо ее последнего, хриплого вздоха, который я услышал, сидя рядом и держа ее уже холоднеющую руку.
Я не прикасался к женщинам с тех пор. Не мог. Мысль о другом прикосновении, о другом запахе, о другой коже рядом казалась мне чудовищным кощунством. Изменой ее памяти. Изменой той части моего существа, которая умерла и похоронена вместе с ней. Я стал профессиональным аскетом, монахом в мире порока и денег, и это было моим единственным утешением. Моим крестом и моим оправданием.
Меня будто выключили. Я функционировал, но не жил. И это устраивало всех. Элеонору — потому что стабильная компания приносила доход. Сотрудников — потому что я не лез в их дела, платил исправно и был этаким мифом, призраком на верхнем этаже. Устраивало это и меня. Пока не наступали эти проклятые предпраздничные дни, обнажавшие всю мою внутреннюю пустоту.
Я встал и подошел к встроенному в стену сейфу. Ввел код. Дверь открылась с тихим шипением. Внутри, среди папок с важными документами, лежала одна-единственная, ничем не примечательная фотография в простой деревянной рамке. Мы с Ириной в Крыму, за год до того, как у нее диагностировали болезнь. Мы на пляже, за спиной — темно-синее море. Она смеется, запрокинув голову, ветер треплет ее светлые, солнцем выгоревшие волосы. А я смотрю на нее, и в моих глазах — вся вселенная. Глупый, слепой, безмерно счастливый идиот, не подозревающий, что рай конечен. Я провел пальцем по холодному стеклу, по контуру ее щеки, ее губ.