Длинный, медленный выдох. В палате — мама дышала. Я — здесь.
— Я тебя люблю. Спасибо за всё. За то, что возила меня в музыкалку, хотя я хотела бросить. За то, что не плакала, когда я уехала в Питер. За то, что сидишь сейчас рядом со мной — той мной — и держишь за руку. Это видно даже отсюда. Это видно через миры.
Я сделала шаг назад от зеркала.
— Прости, мам. Я не вернусь. Но я тебя помню.
Зеркало дрогнуло. Картинка медленно поплыла — не моим усилием, сама. Сменилась.
Кот.
Серый, толстый, наглый, с чёрными подпалинами на ушах. Сидел на подоконнике в чужой квартире. Я узнала эту квартиру: соседка с пятого этажа, тётя Зина, которая меня всегда подкармливала борщом. Кот ел из миски — не сухой корм. Что-то мокрое. У тёти Зины, значит, додумалась купить ему пакетик. Хорошо. У тёти Зины ему будет нормально.
— Ну ты и обнаглел, — сказала я в зеркало.
Кот, как обычно, не услышал. Доел, облизался, посмотрел в сторону окна — в моё зеркало, через мир, неосознанно, — и потерял ко всему интерес. Он всегда умел не интересоваться важным.
Зеркало снова дрогнуло.
Ирина Павловна.
Сидела за моим столом. Сама. Лет шестидесяти, с короткой стрижкой, со скептическим лицом, перед ней разложены мои бумаги. Она перебирала их — медленно, методично, в очках, опущенных на нос. На столе — недопитый чай. Лицо — сосредоточенное, сердитое, профессиональное. Она дописывала за меня квартальный.
— Ирина Павловна, — сказала я тихо. — Я вам выговор должна.
Она, конечно, не услышала. Перевернула страницу. Помрачнела. Что-то начеркала красной ручкой. Потом — вдруг — остановилась. Подняла очки на лоб. Посмотрела в окно — в петербургское серое окно — долгим, неожиданно усталым взглядом. И я вдруг увидела в ней не начальницу. Женщину. Шестьдесят лет, муж умер, дети взрослые, а на работе — её любимая бухгалтер пропала, лежит в коме, и приходится дописывать чужой отчёт, потому что больше некому.
— Спасибо, — сказала я. — За всё. За то, что вы меня двадцать восемь раз подряд называли «Маша, ну как так можно», и за то, что один раз — один раз за пять лет — сказали «вы хороший работник». Я это запомнила. Я запомнила правильно.
Зеркало стало гаснуть. Картинка тускнела по краям, а в центре оставалась всё дольше.
Я положила ладонь на стекло. Тёплое.
— Я закрываю окно, — сказала я. — Сама. По собственному решению, без принуждения и без сожаления. Прошу зафиксировать.
И задула свечу.
Зеркало мигнуло. Стало обычным зеркалом, в котором отражалась Марисса — моя теперь, на одну человеческую жизнь, — с мокрым лицом, в простом тёмно-сером платье, с тёмными кругами под глазами от бессонной ночи и тяжёлого утра.