Васенька же лежал, завернутый в серую пеленку, такой тихий и жалкий. На фоне других грудничков он казался еще меньше и беззащитнее, чем был на самом деле.
Фельдшер бросил на меня колкий недовольный взгляд, а кормилица уже склонилась над розовощеким карапузом из дальнего ряда…
И тут во мне что-то оборвалось. Страх, отчаяние — все куда-то ушло, осталась одна жгучая решимость.
Я пулей бросилась к кормилице и схватила её за руки.
— Матушка! Голубушка! Возьми вот того, что у самого края! — От волнения мой голос сорвался и предательски задрожал. — Возьми его, Христа ради!
Женщина аж отшатнулась от неожиданности.
— Анастасия Павловна, вы не должны здесь находиться! — ворчит на меня старенький Силантий Петрович, наш фельдшер. — Да и зачем он ей? Сама посуди, бабе нужен будущий работник, а не обуза.
— Хворого хотите мне подсунуть?! — уперев руки в боки, возмутилась кормилица.
— Он не хворый! — горячо убеждаю я её. — Он крепкий! Просто мал еще, а на твоем молочке, да на деревенском воздухе он мигом окрепнет!
Кормилица с недоумением посмотрела на Василия, потом на меня.
Видно было, что сердце у нее не каменное…
— Да на что он мне? Словно пташка небесная, дыханье еле теплится. Не жилец он.
— Жилец, еще какой жилец! — шепчу я чуть ли не плача. И, озираясь на недовольное лицо фельдшера, судорожно лезу себе за пазуху. — На! Возьми все! Это мое жалованье! Только возьми его! Он… он не простой подкидыш!
Я сунула ей в руку заветный узелок с деньгами. Та тут же его развязала, и ее глаза расширились.
Еще бы, сумма для деревенской бабы была немалая.
— Как не простой-то? — спросила она уже с любопытством, понизив голос.
Я наклонилась к самому ее уху, шепча так, чтобы не услышал Силантий Петрович:
— Барыня его одна пристроила, из самых знатных… нагуляла видать. Поэтому он благородных кровей, матушка! Кто его знает, может, отец-боярин опомнится, захочет сына найти… И тогда… тогда вся милость его на тебя падет! Золотом осыплет, в люди выведет! Ты же его сыночку жизнь спасешь!
Я сама уже почти поверила в эту сказку, настолько я была убедительна. И это сработало! Глаза кормилицы загорелись жадным, цепким огоньком. Она еще раз взглянула на Васеньку, но уже совсем по-другому… Помолчала, перебирая в узелке деньги. Наконец, вздохнула полной грудью и обернулась к фельдшеру.
— Что ж, беру этого. Судьба, видно, такая.
— Жалеть потом не станешь? — с недовольством спрашивает у неё фельдшер, не сводя с меня тяжелого взгляда.
— Я этого приглядела, — уверенно отвечает ему кормилица, пряча узелок себе за пазуху. — Видно, приглянулся. Собирайте уж его!