Я медленно киваю.
— Тогда я останусь и буду вас охранять, — отвечает он твёрдо.
Доктор и храмовник еще какое-то время топчатся у тела, но затем удаляются.
Я осторожно опускаюсь на колени рядом с возвышением, касаюсь прохладного камня. В груди сжимается.
— Я не знаю, слышишь ли ты меня, Эдриан, — шепчу, и звук моего голоса словно вязнет в полумраке. — Но я… прости меня. За всё. За то, что не поняла, за то, что не спасла, за то, что осталась, а ты — нет. За то, что убила твоего сына…
Мне кажется, будто в ответ раздаётся тихий вздох, но, может быть, это всего лишь эхо.
Я опускаю голову ещё ниже, закрываю глаза.
Сегодня ночью я останусь здесь, молиться так, как умею — словами, идущими от сердца. На рассвете Эдриана заберёт дорога, а мне слишком многое предстоит
— Эдриан… — выдыхаю я. Голос срывается, слёзы катятся из глаз, но я не двигаюсь. Только смотрю.
— Упрямица, — раздаётся вдруг, мягко, чуть насмешливо.
Я резко вскидываю голову. Сердце на миг замирает.
Он здесь.
Эдриан стоит у возвышения. Не совсем тело, не совсем призрак… Лишь переливающаяся голубым светом тень. Он смотрит на меня, голова чуть наклонена, улыбка призрачной тенью трогает губы.
— Эдриан… — Я не узнавая собственного голоса.
Он долго молчит, изучает меня, будто видит впервые.
— Я знал, что ты позовёшь. — Его голос мягкий, едва слышный, словно эхо далёкого прошлого.
Сжимаю губы, позволяя слезам течь свободно.
— Я… я не могла иначе.
Эдриан вздыхает.
— Конечно, не могла, — произносит он мягко, с какой-то вселенской усталостью.
Опускаю голову, пальцы дрожат, когда касаюсь камня.
— Я убила его… твоего сына…
Слова словно застревают в горле, но теперь они вырвались наружу, и тишина после них кажется пронзительной, тяжелой.
Эдриан не отвечает сразу.
Тишина затягивается, превращаясь в нечто почти осязаемое. Кажется, даже воздух вокруг замер.
Я не выдерживаю и смотрю на него.
Он подходит ближе, так, что я могу различить отблеск его призрачного лица.
— Да, — наконец говорит он. — Ты убила его.
Закрываю глаза, ожидая осуждения. Ожидая, что он исчезнет, отвернётся, скажет, что я больше не достойна ни прощения, ни памяти.
Но затем я чувствую тепло.
Не физическое — нет, это не живое тепло человеческого тела, а нечто иное, мягкое, как прикосновение далёкого солнца сквозь утренний туман.
Глаза сами собой открываются.
Эдриан опускается передо мной на одно колено, так близко, что я могла бы коснуться его, если бы он был живым.
— Ты сделала то, что должна была, — говорит он тихо. — То, что не смог бы сделать я.
— Но…
— Ты спасла их, — его голос наполняется печалью и гордостью одновременно. — Я бы никогда не смог его остановить. А ты — смогла.