Как я могла подпустить этого подонка к себе? Что со мной было?
— Ну чего, — кривится он, пожирая горящими черными глазами. — У меня хуй встал. Давай, займи рот делом.
Мерзавец кивает.
Туда.
Куда точно смотреть не буду. И не хочу. Мне вообще сейчас тошно видеть эту самодовольную наглую сволочь.
— Да пошел ты! — бросаю нервно.
Хочу соскочить с постели, но он не дает. Перехватывает меня. Сначала своей мерзкой здоровенной ногой, потом уже руками сгребает.
— Куда мне пойти? — скалит зубы и протягивает: — Где я только этой ночью не побывал. Кто бы мне сказал, что невинный цветочек Князевых окажется такой прожженной блядью.
Визжу. Пробую вырваться из его рук.
Нет, не верю. Не могла я с ним. Ну не могла!
— Ненавижу тебя! — кричу, пытаюсь освободиться. — Убери от меня свои грязные руки!
— Ночью ты другое орала, — ухмыляется это животное, заваливает меня на спину и нависает сверху, хрипло продолжает: — Просила выебать глубже. Жестче. Умоляла не останавливаться.
— Что? — в шоке смотрю на него. — Нет, я не могла.
— А ты ничего, — заявляет он. — Никогда бы не подумал, что такая заучка как ты даст фору бывалым шалавам.
— Нет, нет, — мотаю головой как заведенная. — Это все какой-то бред. Ты… ты меня заставил. Опоил чем-то. Не знаю. Но я бы точно никогда с тобой не была.
— На хер мне это? — мрачнеет. — Тебя заставлять?
Он отпускает меня. Резко.
— Да ты сама ко мне липла, — продолжает добивать. — А потом хуй до упора заглотила. Грех было после такого не выебать.
Зажимаю уши ладонями.
Невозможно его слушать. Всю эту грязь воспринимать. Физически невозможно. Жуть. Бесконечный кошмар.
Простыня соскальзывает, и я смотрю на свои голые бедра.
Стоп. Крови нет. И никаких неприятных ощущений тоже.
Значит, мы все-таки не…
— Не бойся, не залетишь, — вдруг бросает Ахмедов.
Его горячая ладонь хлопает меня по животу.
И я замечаю какие-то белесые следы. Там. И ниже. На бедрах. Будто брызги виднеются.
— Внутрь не кончал, так спустил, — выдает Ахмедов. — Зачем мне ребенок от шлюхи?
Закрываю лицо ладонями.
Сжимаюсь вся.
Это что… его?..
Ужас. Неужели это омерзительное животное и правда стало моим первым мужчиной?
По рассказам подружек помню, что иногда бывает без крови. И боль тоже не всегда.
Физически ничего не чувствую. На моем теле вообще не видно ни синяков, ни ссадин. Не похоже, будто урод меня принуждал.
Значит… я сама? С ним?
Заворачиваюсь в простыню снова.
Меня буквально раздирает.
— Об этом никто и никогда не должен узнать, — говорю. — Понял?
Приходится посмотреть на этого ублюдка.
— Еще бы, — криво усмехается. — Чем тут хвастать? Тем, что выдрал одну из князевских подстилок?