— Идем. Я отвезу тебя домой. И не бойся, я не маньяк. По крайней мере, по средам.
Он накинул свою толстовку мне на плечи, не спрашивая разрешения. Она была огромной, пахла им и была нереально теплой.
— Почему ты это делаешь? — спросила я, когда мы вышли на ночной мороз. — Зачем злишь его? Тебе правда я нужна или ты просто хочешь его достать?
— И то, и другое, детка.
Мы вернулись в клуб, где я забрала свои вещи. Попрощалась с девчонками, под их любопытные взгляды вернула толстовку Анри. Сама накинула на плечи шубку. Вышла за парнем.
Анри остановился у своего мотоцикла, стоявшего неподалеку, тяжелого черного байка, который выглядел как зверь, готовый к прыжку. Он надел шлем, но не закрыл визор, глядя на меня в упор.
Я смотрела на этот матовый черный байк и понимала, если я сейчас сяду на него, назад дороги не будет. Это не просто поездка до дома, это прыжок в эпицентр войны двух братьев.
— Ну же, Ник, — Анри завел двигатель, и по асфальту прошла вибрация, отозвавшаяся где-то внизу моего живота. — Или ты боишься, что Клим сердцем почувствует, как ты обнимаешь меня за талию?
— Мечтай, — бросила я, но всё же сделала шаг вперед.
Я перекинула ногу через сиденье, чувствуя, как разрез платья предательски открывает бедро. Анри обернулся, его взгляд мазнул по моей коже, и он хрипло усмехнулся.
— Держись за меня. И не вздумай закрывать глаза, такое ты увидишь только со мной.
Я обхватила его руками, прижавшись к широкой спине. Под мягкой тканью толстовки перекатывались стальные мышцы. Он рванул с места так, что я невольно вскрикнула, сильнее вцепившись в него. Город превратился в смазанные неоновые полосы. Морозный воздух хлестал по лицу, но от Анри исходил такой жар, что мне было плевать на холод.
Через десять минут мы затормозили. Но не у моего дома.
Мы стояли на смотровой площадке, откуда Москва была видна как на ладони холодная, сверкающая и равнодушная. Анри заглушил мотор и снял шлем, встряхнув волосами.
-Почему мы здесь? — я слезла с байка, поправляя спутавшиеся волосы.
-Просто хотел спросить, — он прислонился к сиденью, рассматривая меня с тем же ленивым интересом. -Ты ведь понимаешь, во что вляпалась? Клим не умеет проигрывать. И он не умеет делиться.
— Я не вещь, чтобы меня делить, — отрезала я, подходя к краю площадки.
— Для Зарницких всё вещь, Ник, — он подошел сзади, не касаясь, но я чувствовала его присутствие каждой клеткой. — Знаешь, почему я бунтарь для своей семьи? Мать хотела сделать из меня идеального юриста, отец правую руку Клима. А я просто хотел жить. Без их графиков, без их манерности и без их бесконечного, ты должен.