Выглядел мертвяк погано.
Далеко не первой свежести труп в простой крестьянской одежде валялся в канаве и вяло щёлкал челюстями, пытаясь ползти в мою сторону.
Получалось у него так себе. Откровенно говоря — совсем не получалось.
Присев на корточки у обочины, я с интересом рассматривал непокойца.
Когда-то белая рубаха грубого кроя была испачкана грязью и кровью, плоть от черепа понемногу начинала отслаиваться, и в целом смотрелся мертвец весьма жалко.
В гроб краше кладут.
— Что, бедолага, совсем отощал, да?
Мертвяк не ответил. Ожидаемо.
Сжалившись над непокойцем, я отошёл к нервно раздувающей ноздри лошади, достал из перемётной сумы пистоль, и, щёлкнув курком, вернулся к канаве.
— Отходную читать не стану, прости уж, — проговорил я и, тщательно прицелившись, выстрелил.
Череп разлетелся на куски, мертвяк дёрнулся и затих. На этот раз насовсем.
Брезгливо стряхнув с сапога ошмётки мозгов, я бросил последний взгляд на упокоившуюся нежить, вздохнул, вернулся к лошади и одним движением взлетел в седло.
Солнце садилось, окрашивая пришедшие в запустение поля в кроваво-красные тона. Нужно бы добраться до усадьбы засветло. Если здесь при свете дня бардак такой, страшно подумать, что в ночи творится.
От станции мне пришлось ехать одному. Я пытался нанять сопровождение, но, едва услышав, куда я собираюсь, от меня бежали, как от прокажённого. Даже многозначительное потряхивание тугим кошелём не возымело действия. Точнее, возымело, но не такое, как я ожидал.
Несколько мутных личностей, сидящих за дальним столом придорожного трактира, воспряли было духом, явно намереваясь поживиться за счёт наивного одинокого путника, но даже они, расслышав название конечной точки маршрута, притихли и поумерили энтузиазм. М-да. Совсем поганая слава у моего родового имения. Ну, что ж, будем выправлять по мере сил.
По крайней мере, так я думал тогда. Сейчас же, отмахав без малого три десятка вёрст, я стал задумываться, что задача эта, мягко говоря, несколько сложнее, чем мне представлялось.
Некогда богатые, плодородные поля заросли сорняком в человечий рост, дорога — разбита, колодцы заброшены, а, проезжая через опустевшую деревеньку, мы с конём едва унесли копыта от целой стаи непокойцев, очень резво бросившихся из засады, невзирая на белый день.
Откормленные, зар-р-разы…
В общем, картины предо мной представали малорадостные.
Дорога вильнула, делая крутой поворот, и за ним я, наконец, увидел частокол деревеньки. Худой, местами покосившийся, над ним — соломенные крыши изб, а в отдалении на холме маячила хмурая громада двухэтажного особняка, давно не видавшего ремонта.