Постепенно осознание реальности возвращается. Вот очертания лазарета, слабо освещённого предрассветными сумерками. Тихое дыхание других раненых офицеров за стеной. Специфический запах целебных снадобий. Я здесь. Я жив. Легче от этого не становится. Стоит вновь погрузиться в сон, и кошмары вернутся.
Кто-то, должно быть, услышал мои стоны — у постели возникает обеспокоенное лицо целительницы. Она проверяет повязки, осторожно касается моего лба прохладной ладонью. Что-то спрашивает — кажется, о самочувствии.
Я лишь мотаю головой, пытаясь изобразить слабую улыбку. Не стоит пугать бедную девушку своими терзаниями. В конце концов, это мой бой — и его придётся выдержать в одиночку.
Лекарка уходит, а я безвольно откидываюсь на подушку. В висках пульсирует глухая боль — то ли отголосок пережитого недавно, то ли предвестие грядущих испытаний. Тяжело вздыхаю и закрываю глаза. Здесь и сейчас я бессилен что-либо изменить. Остаётся лишь попытаться урвать ещё час-другой беспокойного сна и надеяться, что утро принесёт хоть какую-то ясность.
На следующий день, после очередного сеанса бесплодных попыток восстановить память, когда боль в висках становится почти нестерпимой, дверь в мои покои тихо открывается. На пороге стоят Текору, Райдо и Изаар — лица друзей выражают искреннюю тревогу и сочувствие.
— Как ты? — спрашивает Текору, подходя ближе. — Лекари говорят, ты почти не ешь и плохо спишь. В чём дело?
Я пытаюсь изобразить беззаботную улыбку, но, судя по реакции друзей, выходит не очень убедительно.
— Голова раскалывается, — признаюсь я. — Воспоминания путаются. Чем сильнее стараюсь их ухватить, тем больше они ускользают.
Смуглокожий Изаар хлопает меня по плечу.
— Не перенапрягайся так, — говорит он. — После такой заварухи немудрено, что мозги набекрень.
— Не пытайся разгрести всё в одиночку, — добавляет Райдо. — Мы же братья по оружию, забыл?
Их слова действуют на меня успокаивающе. Впервые за долгое время я чувствую, что не один. Что у меня есть надёжные товарищи, готовые поддержать.
— Спасибо, — вздыхаю я. — Не знаю, что бы без вас делал.
— Давай без соплей, — ворчливо обрывает меня Умник.
Мы общаемся больше часа, и когда они уже собираются уходить, я откидываюсь на подушки, чувствуя опустошённость. Разговор не принёс озарения, не вернул утраченные фрагменты, но, по крайней мере, я больше не ощущаю себя потерянным в лабиринте собственного разума.
— Ничего, — подбадривает меня Текору. — Не всё сразу, Зено. Что-нибудь придумаем. Не зря же мы доблестные, мать его, гвардейцы, а?
— Точно, — отзываюсь я, чувствуя, как губы невольно кривятся в подобии улыбки. — Гвардейцы своих не бросают.