Сергей Николаич, батюшка.
Я прикрыл веки и проговорил самому себе: всё. Всё, Глеб. Всё, старик. Дыши медленно. Не ори. Не хватайся за горло. Не дёргайся. Ты в полковом лазарете. Ты прапорщик Сергей Николаевич Мезенцев. Имя ты услышал только что, но тело, видимо, на него откликается. Рядом сидит твой, его, чей-то денщик. Он тебя узнаёт. Он знает тебя как Сергея Николаевича. Про Глеба он не знает ничего. И не должен узнать ни при какой обстановке, поскольку я не сошёл с ума. А раз не сошёл, значит, угодил сюда всерьёз.
Я заставил веки подняться, растянул губы во что-то вроде улыбки и произнёс медленно, стараясь говорить низко, тем голосом, каким говорят с повязкой на виске:
— Здравствуй.
Мужик моргнул. Улыбка у него тоже не получилась, но получилось что-то такое круглое, тёплое, домашнее, от чего у меня внутри на долю секунды стало легче и гораздо хуже одновременно.
— Здравствуйте, барин. Слава Те, Господи, — он опять торопливо перекрестился, теперь трижды, мелко, одними пальцами. — Я уж думал, поминать придётся. А вы вон глазки открыли.
— Давно я тут?
— Трое суток, Сергей Николаич. Третья ночь пошла. Вас с самой Баромыи везли, там было… — он замолчал, пожевал губами, как жуют ненужное слово. — Там было нехорошо, барин. Я вам потом расскажу, как поправитесь. Сейчас вам говорить много нельзя, доктор сказал.
Я слушал его и запоминал. Имя: Сергей Николаевич. Звание: барин, то есть офицерское, из контекста можно предположить обращение «ваше благородие», а значит низший офицерский чин. Прапорщик, подпоручик, поручик. Где находимся: привезли с некого Баромыи, трое суток назад. Сейчас полковой лазарет, судя по размеру палатки и по одиночному фельдшеру за стеной, то есть не дивизионный и тем более не госпиталь. Дождь. Канонада. Осень. Если контекст исторический, а не какой-то совсем уж литературный, то середина четырнадцатого года и позже. Денщик: крестьянского происхождения, немолод, видимо, из запасных. Возраст на глаз под пятьдесят.
Человек, сидящий рядом, ждал. Ждал, когда я снова заговорю. Ждал с тревогой и с надеждой, с тем конкретным, ежедневным ожиданием, с которым ждут, что барин наконец узнает, наконец скажет что-нибудь привычное, наконец окажется прежним.
Я открыл рот и произнёс первое, что пришло в голову. Вышло хуже всего, поскольку вырвалось рефлекторно:
— Фёдор…
— Тихонович, барин, Тихонович, — он просиял и заговорил торопливо, с облегчением. — Я Фёдор Тихонович, вы ж помните. А я уж думал, память у вас отшибло совсем. Доктор сказал, такое бывает. Говорит, не спрашивайте ничего, что он помнит, а что нет, а он сам всё постепенно сообразит.