— Без сомнения, — снова занервничал старец. — Но я обязуюсь… постараюсь… избежать лишних слов.
— Вот и славно, — кивнул Робер. — Я надеюсь на вас.
Потом не меньше получаса мы беседовали, стоя в замковом дворе в ожидании, пока гости насытятся телесно. О чем шел разговор, я совершенно не запомнила. Возможно, потому, что оба мы с графом, не сговариваясь, старались не затрагивать никаких серьезных тем. А содержание бесед о погоде и природе редко остается в голове.
Я не ждала от церковной службы ничего необычного, и оно настигло меня неподготовленной. В этом мире был странный бог — и впрямь Единый, в двух лицах. Два красивых мужика — вроде бы абсолютно одинаковых — стояли спинами друг к другу, а над их головами парил серебряный венец.
Приглядевшись, я поняла, что лица Единого различаются между собой куда сильнее, чем кажется на первый взгляд. Один был исполнен духовности и благодати — для нашего мира он тоже сгодился бы, если не в боги, то в святые. Другой работал на контрасте — воплощал в себе, кажется, все пороки разом. Но вместе они смотрелись как-то… гармонично. И дополняли друг друга до совершенства.
Все остальное проходило ровно так же, как в храмах моего прежнего мира: чтение молитвы, поклоны верующих и особое, объединяющее участников действа, торжественное настроение.
Правда, я никогда не могла похвастаться религиозным рвением. А потому первой заметила, как странно ведет себя Бальтазар. Он вдруг дернулся, словно от удара током, прислушался к чему-то внутри себя и неверяще покрутил головой.
— Беранже! — принц ухватил Робера за плечо резким, истерическим движением. — Что это?! Вы слышите?
Граф недоуменно нахмурился.
— Нет, ваше высочество. О чем вы?
Принц заозирался, словно искал что-то, потом махнул рукой.
— Ладно, позже. Скажите, вы раньше ничего странного не замечали в этой часовне?
— Нет, ничего, — Беранже нахмурился сильнее. — Мой принц…
— Я сказал, позже! — шепотом рыкнул Бальтазар и повернулся к Оделарду, как раз завершившему обращение к Единому.
— Вознеся наши молитвы к престолу Единого господа нашего, станем же уповать, дети мои, что он отворит слух свой и примет к сердцу сказанное нами. А теперь, с позволения его высочества, я произнесу небольшую, поучительную речь о владычестве небесном и власти земной.
Как ни переживал старинушка о качестве своей проповеди, речь его лилась чисто и свободно. Он поминал чудеса, явленные единым и подвиги королей прошлого. Наставительно грозил пальцем и призывал помнить об ответственности за жизни подданных и необходимости смирения перед господним ликом. В общем, нес, на мой взгляд, довольно складную религиозную ахинею, слушать которую принц должен был без особого отвращения.