Я три года не знал, как она теперь пьёт кофе. Изменилось что-то за это время или нет. А он — знает. Каждое утро. С первой её недели здесь.
Пока я гнил без неё, он носил ей этот сраный кофе.
Спокойно.
Разжимаю кулак.
Дима что-то говорит — она опять смеётся, мотает головой, отмахивается. Лёгкая с ним. Простая.
И я понимаю одну гадкую вещь.
Я её ту лёгкость со мной убил.
Это я сделал так, что со мной она теперь только в броне. А лёгкость, смех, «отмахивается» — всё это достаётся теперь другому. Тому, кто пришёл на готовенькое, на отстроенную без меня жизнь, и просто носит кофе.
И от этого во мне поднимается не ревность даже.
Ярость.
Тупая, мужская, собственническая. На него — за то, что рядом. На себя — за то, что сам же освободил ему место.
Моя.
Слово проходит в голове само. Без вопросов.
Она моя. Была моя. И этот её смех — мой. И кофе её — мой. И жизнь, которую она отстроила без меня, в которой кто-то другой знает её привычки, — она тоже, мать твою, должна была быть моей.
Я знаю, что не имею права так думать.
Я сам её вышвырнул. Своими руками. Поменял на пустое место.
И всё равно каждой клеткой: моя.
Это во мне самое опасное.
Я три года в кабинете у специалиста разбирал именно эту дрянь. Откуда она взялась. Почему я, как только люблю, — сразу хочу владеть, контролировать, запереть, подчинить. И почему, когда не могу запереть, — ломаю и выбрасываю.
Я разменял её когда-то именно на этом. Не выдержал, что счастье можно потерять, и потерял сам, первым, чтоб контролировать процесс. Чтоб моя рука была.
Вот эта же дрянь сейчас поднимается во мне, когда я смотрю на Диму с его кофе.
И вот тут уже есть разница между мной-тогдашним и мной-теперешним.
Тогда я бы дал этой дряни волю. Подошёл бы, унизил пацана при всех. Нашёл бы повод задавить его по работе, вышвырнуть с проекта, из отдела, из её поля зрения. Сделал бы её жизнь полем боя, а её саму — трофеем.
Сейчас — нет.
Сейчас я сижу за столом, сжимаю-разжимаю кулак и держу зверя на поводке.
Потому что если я сорвусь — я её потеряю окончательно. Она же насквозь меня видит. Один подлый ход против Димы и она поймёт, что я не изменился. Что я всё та же тварь, что три года назад. И захлопнет дверь навсегда — тихо, аккуратно, как теперь она умеет.
Этого я не переживу второй раз.
Так что держи зверя, Морозов.
Держи.
В обед они уходят на ланч вместе.
Не вдвоём — компанией, весь отдел. Но рядом. Он ей дверь придерживает. Она проходит, кивает, не глядя.
Я смотрю в окно, как они идут через двор к кафе напротив. Дима что-то рассказывает, размахивает руками. Она идёт рядом, руки в карманах пальто. И в какой-то момент он, смеясь, легко трогает её за локоть. Направляет, сюда мол.