Да и сам Покровский… Он же говорил мне, что не любит этого высшего света, который пожирает любого, кого… Да на кого глаз упадет. Они даже доедают, казалось, всесильного Сперанского. Но… Как последовала команда «фас», то и Покровский подчинился.
— Для меня теперь же освободится! — решительно сказал я.
Парнишка попытался схватить меня за рукав, но я его так одёрнул, что явственный страх проступил в глазах у Василия Петровича.
— Сядь, трусливое трепло! — зло сказал я.
Трепло село на стул и захлопало ресницами. Я же достал платок и протёр глаза. Нет, всё-таки был конъюнктивит, и глаза слипались не только от того, что хотелось спать и всё ещё не сошёл хмель.
Дубовую дверь я открывал, конечно, не с ноги. Хотя хотелось. Но зачем же начинать разговор со столь явной грубости?
— j’ai dit que je n’acceptais personne [фр. Я же сказал, что никого не принимаю], — услышал я еще до того, как успел что-то сказать.
— Герасим Фёдорович, si nous sommes des gens russes, peut-être que nous parlerons en russe? [фр. Если мы русские люди, то может будем говорить по-русски?] — сказал я и механически, кивнул.
Чудны дела твои… Сказал на французском. Забавно, если бы только было настроение для забав.
— По-русски? Вы не перестаете фраппировать. Но я не позволял вам говорить со мной без чинов, — откладывая очки в сторону, аккуратно ставя в стеклянный инкрустированный стакан гусиное перо, сказал исполняющий обязанности проректора.
Как же здесь все по полочкам, на своих местах. Словно бы человек не работает, а приходит и наслаждается все свое рабочее время тем, что чернильница стоит ровно там, где и нужно. Педант…
— Будь по-вашему. И вам следует обращаться ко мне тогда по чину. Но извольте объясниться, почему вы, взяв меня на службу, отказываете в оной нынче? — говорил я твёрдо, уверенно, прожигая взглядом своего собеседника. — Я что, щенок, которого выкинуть можно? Со мной так нельзя.
Я уже знал, что это не моя манера поведения — того меня, что был в этом теле ещё ночью. Но вести себя другим образом не видел смысла и не имел желания.
— Вы сами разве же не понимаете, почему я отправляю вас в отставку? — поиграв желваками из явного недовольства, сказал Покровский.
— Что не устраивало вас в моих профессиональных качествах? — задал я вопрос.
— Вы должны понимать, почему я это делаю, — с нажимом сказал исполняющий обязанности проректора.
— Извольте объясниться! — настаивал я на своём.
Ко мне пришло понимание, что кроме того, чтобы работать преподавателем, тут нужно определиться в жизни, а это крайне и крайне сложно. И, может быть, я проснусь уже следующим утром где-нибудь в больничной палате в окружении заботливых медсестёр, но, если мне дарована будет даже скоротечная жизнь, я должен её прожить так, чтобы потом не было стыдно вспоминать.