[11] УДО — условно досрочное освобождение.
[12] Фуфлыжник — 1) не выполняющий обещанного; 2) не отдающий карточный долг (уголовный жаргон)
Старуха проницательно посмотрела на меня из-под прищуренных набрякших век:
— А оно тебе и не впервой ведь, касатик? На том свете-то побывать?
— Ты о чем, старая? — Я решил прикинуться натуральной ветошью. Так ведь же не докажешь, что «начинка» у этого молодого «пирожка» совсем не та, что изначально Господом туды положена.
— Э-э-э, родимай! — Весело улыбнулась Лукьяниха, отчего её и без того морщинистое лицо и вовсе превратилось в изрезанную мелкими складками кожуру печеного яблока. — Я ить душу-то чужую в этом грешном теле сразу почуяла. Кому-то рассказывать об этом, мине вообще никакого резона нетуть — меня и без того многие полоумной и выжившей из ума старухой считают. Так что передо мной можешь не таиться, милок. Сколь лет-то тебе, болезный? — между делом поинтересовалась она. — Чую, что пожил ты на свете добро и не своей смертью ушел. — Она вновь прополоскала тряпицу в холодной воде и положила на мой лоб.
— Ладно, бабка, — устало произнес я, решив, что если и откроюсь этой полубезумной старухе, то большой беды от подобного знания со мной все равно не случится, — права ты… по каждому пунктику права. Убили меня суки лавровые в восемьдесят восьмом году, — скрипнув зубами, произнес я. Нахлынувшие воспоминания вновь разбередили мою грешную душу. — И лет мне тогда уже было совсем немало — восьмой десяток разменял… Слушай, бабуль, раз ты такая прошаренная в этом вопросе, объясни мне, дураку старому, на кой меня обратно вернули, да еще и через столько лет? Ведь с моей смерти, почитай тридцать пять годков минуло…
— Ох, сынок, кабы я знала? — тяжело вздохнула Лукьяниха. — Я ведь так — мелкая ведунья, которой лишь немного больше открыто, чем обычному рабу божьему знать положено. И мать моя такой была, и её мать… Вот уж больше десяти поколений этот божий дар нам спокойного житья не дает! Вот за что это нам? Скажешь? — И она вновь стрельнула в мою сторону своим проницательным взглядом, пронизывающим едва ли ни до самой печенки-селезенки.
Я неопределенно пожал плечами:
— Кто его знает, мать…
— Вот! — Старуха ткнула кривым пальцем в направлении потолка. — Пути Господни неисповедимы, касатик! Ты-то, как я посмотрю, много чего «темного» в своей жизни натворил…
— Было дело, мать, — виновато произнес я, словно на исповеди. Ведь никогда еще Семен Метла никому не изливал свою грешную душу. А коли бы излил кому, так совсем бы недолгим век у такого «проповедника» случился. Видимо, пришел, наконец, тот самый час покаяния. — Вся жизнь моя неправедной была… — сипло признал я, не мигая глядя в морщинистое лицо деревенской знахарки. — Воровал, грабил, да и жизни лишать подчас приходилось, хоть руки кровью замарать — и не по понятиям это для настоящего вора-законника… — Не скрываясь больше перед бабкой-ведуньей, как на духу выложил я, все, что накопилось за прожитые годы.