– Знакома.
– Садись, Берти, – говорит Рокки.
Так и началась эта веселенькая вечеринка. Одна из тех радостных, беззаботных вечеринок, когда сидишь, крошишь хлеб и семь раз откашляешься, прежде чем слово вымолвить, а потом решишь, что лучше вообще рта не открывать. Повеселились мы так с часок, и вдруг тетушка Изабель заявляет, что хочет ехать домой. Я усмотрел в этом зловещий знак, особенно в свете того, что говорил мне Рокки. Ведь ее, бывало, калачом из кабаре не выманишь.
Рокки тоже встревожился и кинул на меня умоляющий взгляд.
– Ты поедешь с нами, Берти, пропустим по рюмочке?
Я чувствовал, что это предложение выходит за рамки договора, но делать нечего. Бросить беднягу одного с этой дамой просто бесчеловечно. Пришлось согласиться.
Как только мы вышли и сели в такси, у меня возникло ощущение стремительно надвигающейся развязки. В углу, где сидела тетушка, царило гробовое молчание, и хотя Рокки, беспокойно ерзавший на маленьком откидном сиденьице впереди, из кожи вон лез, стараясь поддержать беседу, компанию нашу трудновато было бы отнести к разряду болтливых.
Когда мы вошли в квартиру, я мельком увидел Дживса, сидевшего в своей келье, и мне захотелось его позвать, дабы сплотить ряды. Что-то мне подсказывало, что он вот-вот нам понадобится.
Горячительное стояло на столе в гостиной. Рокки взял графин.
– Скажи, когда хватит, Берти.
– Стой! – рявкнула тетушка.
Рокки выронил графин.
Я поймал его взгляд, когда он нагнулся, чтобы собрать осколки. Это был взгляд человека, который понимает, что все кончено.
– Оставь осколки в покое, Рокметеллер! – скомандовала тетя Изабель.
Рокки повиновался.
– Пришло время поговорить, – сказала она. – Не могу сидеть сложа руки и смотреть, как молодой человек губит себя!
Бедняга Рокки издал какой-то булькающий звук, вроде того, с каким вытекало из графина виски.
– Э-э? – произнес он, хлопая глазами.
– Это моя вина, – продолжала тетя Изабель. – Тогда я еще не обратилась к свету истины. Но теперь у меня глаза открылись. Я поняла, какую ужасную ошибку совершила. Содрогаюсь при мысли, какой вред я нанесла тебе, Рокметеллер, когда требовала, чтобы ты приобщился к безнравственной жизни этого страшного города.
Вижу, Рокки ощупью тянется к столу, касается его пальцами, и на лице у него выражается облегчение. Мне были понятны его чувства.
– Рокметеллер, когда я писала письмо, в котором побуждала тебя ехать в Нью-Йорк, я еще не имела чести слышать мистера Манди.
– Джимми Манди! – воскликнул я.
Знаете, как иногда бывает, все, кажется, безнадежно перепуталось, и вдруг вам удается ухватить ниточку. Когда мисс Рокметеллер упомянула о Джимми Манди, я начал более или менее понимать, что происходит. Мне уже приходилось сталкиваться с чем-то подобным. Помню, в Англии мой камердинер, предшественник Дживса, вернувшись однажды с какого-то собрания, объявил во всеуслышание перед компанией моих приятелей, которые собрались у меня на ужин, что я обуза для общества.