Далее — тайные ходы. Лабиринт, известный лишь императорам и главам Приказа. Я шел быстро и неслышно, звук моих шагов поглощался древним камнем. Плащ струился за мной, сливаясь с тенями.
Мир сузился до тоннеля, тяжести мешка за спиной и холодного, ясного фокуса в голове. Каждая мысль о Софии, о Веге, об уюте согретой постели была аккуратно упакована и отложена в самый дальний, самый защищенный угол сознания. На передний план вышли карты Нави, тактические схемы, лица Видара и отца, образы Кощея и Мораны.
После тоннеля — привычный путь до старого дворца, его я миновал, как и всегда, незамеченным, затем скользнул на его территорию. Меня уже ждали — время пришло.
Я остановился перед ними, сбрасывая капюшон плаща. Встретился взглядом с каждым.
— Все собрали? Проверили?
Отец ударил древком своего боевого топора о камень — глухой, утверждающий звук.
— Готовы. Врата уже трепещут. Они ждут нашего шага.
Я вздохнул, и этот глоток воздуха был последним вздохом обычного человека. Следующий сделает уже воин.
— Тогда собираемся. Выступаем через час. А пока… Мне надо поговорить с отцом. Иного раза может не случиться.
Мы с отцом стояли в старом оружейном зале, где на стенах еще висели щиты и мечи времен его молодости. Он казался еще выше и могучее в этом полумраке, будто сама седая старина вставала за его спиной.
— Сын, — его голос, обычно громовой, теперь звучал приглушенно, с непривычной хрипотцой. — Я… не знал, как начать. Тысяча лет. Целая тьма веков.
Он рассказывал. Медленно, с долгими паузами, словно перебирая тяжелые, острые осколки прошлого. О первых днях после моего исчезновения. О том, как мать, моя гордая, несгибаемая матушка, плакала по ночам, закрывшись в своих покоях, так, чтобы никто не видел. Как сестра, маленькая Настенька, рыдала в подушки, обзывая меня последними словами за то, что не сдержал данное ей слово. Как мои воины, седые уже ветераны, пируя, внезапно замолкали и переворачивали кубки, не в силах вынести тяжести вины за то, что не сберегли своего командира. Он говорил о долгих годах поисков возможности меня оживить, о пустых надеждах, о постепенном, горьком примирении с утратой.
Я слушал, и сердце сжималось в груди, словно в тисках. Перед моими глазами оживали эти картины, я чувствовал эту боль, разделенную теперь на двоих.
Но сквозь горечь в его голосе, за глубокими, как ущелья, морщинами, избороздившими его лицо, я видел и другое. Неизбывную радость от возвращения. И гордость. Тихую, безмерную гордость за меня, за то, каким я стал, за дела, которые вершил, даже не зная, что на меня смотрят отцовские глаза из мира теней.