Немцы перли волнами с самого утра. Эта — шестая, и я был рад новым пачкам патронов, которые принесли после пятой. Я лежал у амбразуры, в каменной щели, которую мы три недели долбили в скале — нормальных окопов выкопать местность не позволяет. Земли нет — один голый известняк, который не берет лопата. Кирка и молотки — вот наши орудия труда. Мы выгрызали позиции в камне, а тот мстил нам за это россыпями осколков в моменты попадания снарядов и пуль.
Петро лежал у соседней амбразуры с биноклем:
— Идут, — заметил он. — Опять по центру.
Я посмотрел в свой: серая цепь поднималась из балки, метрах в трёхстах. Не густо — после шести откатов враги уже не пёрли толпой. Шли грамотно, перекатами, прикрывая друг друга. Учёные.
Под Одессой было жарко, но здесь стало гораздо горячее. Это уже не румыны, это — настоящие немцы. Ученые, промытые пропагандой до точки невозврата, дисциплинированные, на кураже после успешного начала войны. Румыны воевали, потому что приказали. Немцы воевали, потому что умели и хотели. Каждый их накат был выверен. Каждый отход — тоже. Но и мы совсем не те, кем были в начале войны.
Семнадцатое декабря сорок первого. Второй день большого штурма. Они давили на нас уже двое суток, без передышки, волнами. Хотели к Рождеству взять Севастополь — я знал, что не возьмут. В этот раз — не возьмут. Знал и молчал, как всегда.
— Взвод! — крикнул я. — Без команды не стрелять! Подпускаем!
По цепочке передали — влево, к Ревазу, вправо, к Дёмину. Взвод замер. Двадцать шесть человек в каменных щелях, три отделения, растянутые на полтораста метров скалы.
Мой взвод.
Курсы младших лейтенантов при дивизии я закончил с отличием и не узнав ничего нового — два месяца сжали в полтора, потому что командиров не хватает катастрофически. Учили наспех: тактика взвода, уставы, топография, матчасть. Я почти всё это знал и так — из той жизни. Сидел на занятиях, изображал прилежного контуженного, который «вспоминает по ходу». Сдал на отлично. Получил кубарь в петлицу — один, эмалевый, младший лейтенант.
А взвод я унаследовал у Кулика — третий. Родной.
Цепь подошла к двумстам метрам.
— Дёмин! — крикнул я вправо. — Твои по правому склону, по плану!
— Понял, — донесся привычно-спокойный ответ.
Дёмин — командир первого отделения. Зовут Степаном, сам из Тулы. С оружейного завода в войска добровольцем ушел. Не пускали, у станка-то кто-то тоже стоять должен, но «бронь от мобилизации» в случае Степана проиграла желанию воевать. Молчун, каких поискать — говорил мало, веско, будто обтачивая каждое слово на станке. Воевал на Финской, нюхал порох ещё когда я — то есть Васька-реципиент — в детдоме сидел. Будь я просто молодым летёхой, могли бы возникнуть проблемы с субординацией, но моя репутация, полагаю, позволит и ротой начать командовать без сопротивления с ее стороны.