Чужая фамилия, но я все равно обернулся — медленно, аккуратно, чтобы голова не закружилась. Над окопом, со стороны бруствера, нависал ещё один человек. Сел на край, свесил ноги в окоп. Молодой, лет двадцати с небольшим. Кареглазый, темноволосый, смуглый. Армянин?
— Живой-не? — спросил он и продолжил, не дав мне ответить. — Я уж думал всё, хана Сидорину, а ты — ниче, даже не поцарапанный.
Я молчал и непонимающе смотрел на него.
— Э, ты чо? — посерьезнев, он пощелкал пальцами перед моим лицом. — Оглох?
— Гудит, — ответил я как смог.
Голос тоже чужой — низкий, но звонкий, не прокуренный.
— А, гудит, — успокоился смуглый. — Это ниче, если гудит — значит живой. Повезло — рядом снаряд лег, — он указал на дно окопа.
Я опустил взгляд — так и есть, рваные осколки металла торчат из земли. Вон тот — размером с кулак. «Повезло» — это слабо сказано.
— Рубцову руку посекло, его в санчасть унесли, — продолжил он. — А тебя засыпало. Ну я откопал, гляжу — цел, дышишь, пусть, думаю, поспит, — рассмеялся.
Он говорил быстро, на эмоциях, и отдельные слова пролетали мимо контуженного мозга. Но главное — понял. Был обстрел. Меня контузило и засыпало. Чернявый меня вытащил. Будет правильным поблагодарить — засыпало-то, походу, не меня, но откапывать пришлось уже меня.
— Спасибо.
— Та чо там, — отмахнулся он.
Он сидел на бруствере, болтал ногами в окопе. Я его рассматривал. На щеке — родинка ровно под левым глазом, маленькая, как просыпанный мак. Карие глаза большие, как будто парень заранее удивляется всему миру. Гимнастёрка по швам прохудилась под мышками. На ремне — поцарапанный подсумок.
— Ниче не помню, — решил признаться я.
— У-у-у… — сморщившись, протянул он. — Плохо, — наклонился поближе и подозрительно спросил. — Или шуткуешь?
— Не помню, — повторил я.
— Крепко тебе жбан-то свернуло, — выпрямившись, он окинул меня взглядом. — Надейся теперь, что не насовсем, — ободряюще улыбнулся и протянул испачканную землей руку. — Ну, давай знакомиться по новой тогда. Григорий Арутюнян. Гарик, если по-простому. С Еревана.
Точно армянин. На русском говорит идеально.
— А я… — я пожал руку и замялся.
Старое имя не подойдет, а нового я не знаю.
— Совсем херово, — оценил ситуацию Гарик. — Ты посиди, оклемайся, а я до старшины схожу.
Скачком поднявшись на ноги, он ушел, оставив меня в непонимании. Руки почти машинально похлопали по гимнастерке. В нагрудном кармане я нашел тонкую, клеёнчатую книжицу.
На первой странице — чужая фотография. Молодой парень с острыми скулами, прямым носом и темными глазами. Угрюмый, стрижка — ёжиком. Черно-белая. Старой она мне кажется не по объективным факторам — они как раз говорят о том, что карточку сделали совсем недавно — а по субъективным: так выглядит львиная доля фотографий начала-середины XX века, когда это было серьезной процедурой, а не «шелк» смартфоном.