А ещё ей хотелось спать. Очень хотелось. Просто прилечь в сугроб, чтоб немножко восстановить сил, и потом пойти дальше.
Мир сужался до одной точки.
Но из таких же посиневших губ, как и сама Клирия, постоянно звучало:
— Еда, идти, не больнее четвертования… Еда, идти, не больнее четвертования…
Эти слова, словно молитва, слетали с её губ, едва звуча снаружи, но довольно отчётливо слышась внутри её головы. Небольшое напоминание, которое помогало ей не заснуть, и за которое она цеплялась острыми коготками сознания.
— Еда, идти, не больнее четвертования… — она выглядела как помешавшаяся. — Еда, идти, не больнее четвертования… Еда… еда… еда-еда-еда-еда-еда…
Слова слетали подобно выдоху всё быстрее и быстрее, растворяясь в свисте ветра, когда Клирия замерла, увидев перед собой еду.
Да-да, теперь у Клирии всё шло по простой классификации: еда, тепло, движение — настоящий залог выживания. Сейчас она видела перед собой еду, а если немного конкретики — зайца. Большого жирного и пушистого зайца.
«Но этому сучьему отродью явно теплее, чем мне», — мелькнула в голове Клирии мысль, которая показалась ей возмутительной. — «Ему не приходится заботиться о холоде и еде, вон какой пушистый и жирный».
Оскорблённая до глубины прогнившей души Клирия не могла простить такого оскорбительного поведения зайцу. В замёрзших пальцах мелькнул кинжал. Она хорошо метала всё, что можно метать — от спиц и табуреток до кинжалов и тапочек, но здесь у неё практически не двигались посиневшие и немного опухшие пальцы. Это был настоящий вызов её способностям.
Питаемая ненавистью к тому, кто так спокойно и дразняще сидит перед ней, словно она тут не умирает, Клирия очень тихо выдохнула, занесла руку за спину, держа между пальцами лезвие кинжала.
Замерла…
И метнула.
Секунда, и клинок попал зайцу прямо в глаз, войдя туда по самую ручку и выйдя с другой стороны черепушки животного.
— Ну и кто тут самый пушистый и тёплый теперь⁈ — взвизгнула Клирия мстительно.
Постояла, подумала, какую же чушь она несёт, но лишь отмахнулась, чувствуя какое-то садистское удовлетворение. Ещё больше удовлетворения она получила, когда разделала ни в чём не виновного несчастного зайца с каким-то первобытным остервенением. Сняла с него шкуру, после чего ещё несколько минут держала тушку животного, наслаждаясь чувством тепла, когда его кровь стекала по рукам.
Ей хотелось погрузиться в это тепло, почувствовать его всем телом, но заяц был слишком мал, чтоб залезть в него полностью. Поэтому её помутнённый мозг пришёл к выводу, что если ты не можешь залезть в тёплого зайца, то тёплый заяц должен залезть в тебя.