— Это да, видал такой, у Гоблы, — нагнувшись, Нушик откинул полог, служащий дверью, и вошёл в жилище. — Для посадок чего? У них что, поля где-то?
— Да хрен его знает, — ответил Калин и по-хозяйски залез в котелок своим обеденным ножом. Выудил оттуда кус мяса и уселся прямо на пол, рядом с потухшим очагом. — Нет, скорее всего, огороды, — пробубнил он с набитым ртом. — Теплицы точно есть, мне Нала говорила, но туда меня не водили. Ещё скотина и птица в хозяйстве имеются. Своими глазами не видел, но девчонка рассказывала, — доев первый кус мяса, потянулся за вторым. — Не, всё же у тебя стряпня куда как лучше Кармановой. Ты же не против? — вопросительно глянул он на Нушика, понимая, что слегка борзеет.
Мужчина возился с топливом, нарезая его тонкими пластинами для розжига.
— Ешь, ешь, — пробубнил он, не глядя на Калина. — Хуманову стряпню и я есть не в силах, хотя раньше думал, что всеяден. Хорошая это штука, — имея в виду топливо, сказал, продолжая своё занятие. — Интересно, как они его делают. В походе бы сгодилось, когда дров нема. Горит долго, расхода мало, и по весу лёгкий. Поговорю с Карманом, может, продаст немного.
— Угу, хорошая штука, и мне приглянулась. А ещё про светляков нужно спросить, и ещё про кое-чего. Есть у меня идейка одна…
Судя по прищуренному взгляду, мальчишка явно задумал некую хитрость, и это не ускользнуло от молчаливого, но внимательного Нушика.
— Скотина, говоришь? Неужели плаксуньи тут у них под землёй живут?
— Не знаю, — пожал Калин плечами, — может, и живут. Молоко-то есть.
Немного помолчав, погружённый в свои мысли, Нушик спросил:
— А давай-ка чаю выпьем? — и повесил котелок с водой над разгорающимся огнём.
— Не, — зевнул мальчишка и почесал поясницу. — За еду спасибо, но мне к Карману надо.
— Чего вы там мастерите?
— Извини, Нушик, но тайна не моя, разглашать не имею права. Старика спросить надо, может, в том нет ничего секретного, по крайней мере, для тебя, — Калин поднялся, вытирая ножик кусочком ткани. Сунул его на место — в чехол у левого бедра. — Спасибо, вкусное мясо. А со стариком я сегодня поговорю. Действительно, чего я один там мозг надрываю, пусть и тебя припашет. Одна голова хорошо, а четыре — это уже Горыныч-мутант, — усмехнулся Калин и, отсалютовав другу, пошёл по своим делам.
Нушик покачал головой и, с грустью глядя вслед мальчику, медленно опустился на стопку брикетов местного топлива, безвольно свесив руки, положеные на колени. В последнее время его всё чаще и чаще обуревало дурное настроение. Тоска и щемящее чувство тревоги рвали, давили душу. Если бы он мог напиться так же, как Лаки, то с удовольствием бы сделал это, но его не брал ни хмель, ни дурман. То, что он не такой, как все, Нушик почувствовал ещё в раннем детстве, когда, будучи в трёхлетнем возрасте, мог поднять вес, равный собственному, а вскоре и того больше. Гораздо больше. Тогда он не понимал, почему за то, что он пытался помогать старшим: принести воды, поднять бревно при постройке дома или другую тяжёлую вещь подать — отец крепко ругался и даже порол, без конца приговаривая: «Не высовывайся! Будь как все!». Будучи ребёнком, он сильно обижался на родителя. А мать его жалела. Обнимала и плакала.