— Вот так, Мань, да-да, именно, — подбадривает меня низким, вибрирующим от напряжения баритоном, — …тужься, умничка ты моя, всё правильно делаешь… еще немного, солнце, еще немного! Головка уже показалась, значит, на следующей схватке постарайся изо всех сил, любимая…
На этой самой последней решающей потуге я слышу сквозь собственный хриплый стон приближающийся вой автомобильной сирены. Весь лес заходится оглушительным эхом этого звука. Скорая едет…
Громкий, но какой-то мультяшно-жалобный детский плач перекрывает вдруг для меня весь окружающий мир, и живот становится необыкновенно легким. Сирена, врачи, дикая усталость и дискомфорт — всё это уже неважно, несущественно.
Я задыхаюсь, стараясь сфокусировать взгляд на крошечном тельце, которое держит мой муж. Жадно слежу, как он сосредоточенно очищает возмущенно-сморщенное личико от слизи… И с тихим счастливым рыданием ощущаю, как он осторожно укладывает новорожденного человечка на мою грудь, в мои объятия.
— Принимай нашу малышку, — хрипло говорит Плохишев и утирает лоб дрожащей рукой. — Мань, ты… потерпи еще немного, ладно? Надо еще подождать, пока пуповина отпульсирует и потом плаценту вытужить. Но это уже легко, солнце… обещаю, что легко…
Я поднимаю блаженно-усталый взгляд на его бледное потное лицо. Там столько тревоги и беспокойства. Плохишев смотрит на меня с уже нескрываемой болью и каким-то невероятным благоговением, как на… не знаю, мученицу, что ли. И вдобавок его так шатает, что того и гляди, сам в обморок грохнется.
— Марат… — с трудом размыкаю потрескавшиеся губы.
Муж торопливо подносит бутылку воды.
— Глотни хоть немного, солнце. Давай, понемножку.
Это и правда помогает. Какое же это блаженство — просто смочить пересохшее, охрипшее от жажды горло.
— Спасибо, — собственный голос кажется каким-то надтреснутым. Словно разбитый фарфор. — О себе тоже не забывай давай, господин акушер… — слабо улыбаюсь и кошусь на бледного Михея и не менее бледного Оглымова в отдалении. — Может, тебе тоже нашатырчика?
— Обойдусь, — Плохишев трет лицо обеими руками, как человек, только что вырвавшийся из затяжного кошмара. — Слушай, всем рожавшим женщинам памятник надо при жизни ставить. Как героиням. Это, мать его, подвиг – человека родить. Настоящий подвиг…
Роняет голову ко мне на колени, и некоторое время мы молчим, прислушиваясь к приближающейся сирене скорой помощи. Новорожденная малышка, утомленная родами, уснула прямо на моей груди и шевелит во сне малюсенькими губками.
— Мань… — глухо зовет Плохишев, не поднимая растрепанной головы от моих ног.