— Кюн [110] дывчины, — француз подмигнул девчонкам. — Гирше нихт.
Машка утерла нос, кивнула. Австриячка (тогда почему-то забылось, что ее Анкой зовут, в смысле Анни) тоже кивнула, и огромная прозрачная слеза у нее на кончике носа повисла.
Слезу ветром сдуло, и до дна влил в себя Грабчак горячую бурду. Помнилось, как кружка из рук выпала, как тьма накатила…
Да, тьма разная бывает. Тогда еще непонятная, а сейчас окончательно последняя. У всего конец есть. Может, там, наверху, уже свои, советские в лагере? Эх, и що у покойника за вопросы?
…Кто-то стонал, и солнце жарко грело. Лучи слепили, били сквозь веки, Петро попытался сесть, замотал головой. Мир качался, плескал, потрескавшуюся кожу щек гладил мягкий, хотя и прохладный ветерок. Грабчак, по-китайски щурясь, попытался осмотреться.
Камни на светло-желтом песке, лежащие люди, задравшаяся телогрейка Андре: ну и хребет у него — острыми костяшками хоть бревна торцуй. Вода… Много. Накатывает легенькая волна, песок то темненький, то светленький. Бредет от берега Кащеченко — без фуфайки, в распахнутом кителе. Тепло здесь, кусты зеленеют…
Кащец на ходу глянул, прохрипел:
— Очнулся? Силен ты, Петька. Глазами не лупай. Вода-то пресная — хоть упейся.
Петро попытался что-то сказать, не смог — в горло словно горсть ржавых гвоздей забили. Пополз к воде…
Пил, суя голову всё глубже в прохладу, пока губы песка не хватанули. Отфыркался, еще попил. Зачерпнул горстями, капель стекающих не жалея, пополз к Андре. Француз уже глаза раскрыл, но не особо смыслил. «Дождь» прохладный ему ума живо прибавил — встрепенулся, поспешил к воде, заполз как был, на четвереньках…
Оживала «Versuchen», пила, охала. Вернулся Кащец, подпоясанный, за веревочным поясом торчал топор. Хрипло сообщил:
— Хозяева-то нам гостинцы оставили, — и тоже сунулся мордой в воду.
…Брюхо раздулось, хлебать друзья больше не могли. Сидели у кустов, мокрые кителя на ветвях развешивали.
— Вас ис дас? — пробормотал Петро. — За що плоджич [111] снисхожденье?
— Опыт, Питер, ехсперемент. Ахтунг потребен, — предостерег мудрый француз и глянул на Грабчака. — Ты скелет, Питер.
— Сам-то що…
Молились узбеки, бродили по песку лысые полосатые девки, озирались. Потом столпились у неподвижной румынки.
— Тоде [112] , кажется, — присмотрелся издали Петро.
— Мыслить шпето [113] , — Андре поскреб макушку. — Странностей богато.
— Не, думкать потом будем, — Грабчак с трудом поднялся. — Смотреть треба, пока следы не затоптали.
Мучила Петро некая несуразность. Хоть и мелкая, но раз она в глазу застряла, уже не сморгнешь. Досаждают эти мелочи, а що делать…