«Им нужно тринадцать. Если тринадцатый умрет раньше срока, до завершения мессы, цепь разомкнется. Ритуал захлебнется собственной кровью».
— Константин Петрович! — мой крик сорвался на хрип. Обер-прокурор, уже успевший попрощаться с жизнью и застывший в тени у стены, рванулся ко мне. Его лицо в свете гаснущих ламп казалось восковой маской. В центре залы две Варвары продолжали свою страшную битву. Одна — не человек, Сладкоголосый Сирин, чье пение внушало истину и покой, несущее раскаяние даже самым черным душам. Вторая — плоть от плоти человеческой, поддавшаяся искушению, отдавшая себя демону ради призрачного спасения отца. Две грани одной медали, сошедшиеся в смертельном клинче.
— Это конец, Анна Львовна, — прошептал Победоносцев, глядя на то, как черные жгуты дыма снова начинают свиваться в плотные узлы, игнорируя серебряный свет Узды.
— Нет. Есть выход, — я буквально вытолкнула слова из пересохшего горла. — Один из них должен умереть. Сейчас. До того, как она закончит. Я не знаю, сработает ли это, но что-то внутри… говорит мне — это единственный шанс.
Я без сил повалилась на холодный пол. Мир накренился. Рядом моментально оказалась наша слепая девочка. Она опустилась на колени, положила маленькую, почти невесомую ладонь мне на грудь и запела громче, выше, на пределе человеческих возможностей.
Когда-то давно, в другой жизни, мне довелось узнать, что такое спинальная анестезия. Странное, пугающее состояние: голова кружится, ты не чувствуешь своих конечностей, они кажутся чужими, но при этом ты всё видишь, всё слышишь и даже можешь говорить, пока врачи с железным лязгом собирают твою раздробленную кость. Именно так я чувствовала себя сейчас. Я была парализованным наблюдателем великой трагедии. Я видела, как Победоносцев медленно, со страшной решимостью в глазах, подошел к кровати. Он выбрал Алексея. Не потому, что не любил его, а потому, что понимал: офицер, давший присягу императору и Богу, готов к жертве. Эти дети были невинными агнцами, а Алексей был воином.
Никогда я не чувствовала такого всепоглощающего, горького бессилия. Я умоляла поднять меня, посадить рядом, чтобы я могла коснуться его руки в последний раз. Я кричала, что прошу у него прощения за то, что привезла его в этот ад, за то, что не смогла защитить. Но мой голос тонул в пении Сирина. Варенька пела и пела, вливая в меня жизнь ровно настолько, чтобы я оставалась в сознании и видела, как обрывается нить. Глаза Алексея на мгновение прояснились. Он посмотрел на Победоносцева, потом перевел взгляд на меня.