Усмешка тронула его губы, но в глазах не появилось ни капли тепла.
— Отпуск? Не припомню, чтобы подписывал заявление, — Калинин склоняется надо мной, опалив горячим дыханием губы и подбородок.
— Но я ведь говорила Вам заранее. И я в кадрах подписывала заявление на отпуск. На пять дней, — нелепо лепечу, забыв, что Степан это ненавидит.
— Смирнова, то, что ты вчера пролепетала перед выходом, я не расслышал.
— Степан Александрович, я не могла ошибиться. Я…
— Смирнова, ты только что чуть не совершила самую главную ошибку в своей жизни. А говоришь, что не могла ошибиться, — улыбается остро.
Я распахиваю рот и жадно глотаю воздух, чувствуя, каким вязким он вдруг стал. Моя реакция на моего босса всегда остаётся неизменной — дрожащие колени и вата в голове. Только для того, чтобы избавиться от наваждения и порочных снов о нём, я пошла на свидание с Антоном и сама даже не заметила, как дело дошло до свадьбы.
Но сейчас, стоя рядом с Калининым, я даже не могу вспомнить причину, по которой убегала из зала бракосочетания. Почему щёки влажные от слёз.
— А что Вы здесь делаете? — спрашиваю шёпотом, приподнимаясь на носочки и пытаясь поймать мятное дыхание своего наваждения.
Хоть на мгновение. Хоть на краткий миг. Когда он так близко. Когда можно сделать вид, что случайно. Дура. Одёргиваю себя и жмурю глаза. Нельзя! Он под запретом.
— Пришёл напомнить, чтобы завтра в девять на моём столе лежал отчёт о поставках за последний месяц.
— Но я же вчера всё сделала! — я свожу брови вместе и пытаюсь отступить, но пальцы босса смыкаются на плечах, будто силки. — Я перед отпуском всё сделала. Закрыла все дела.
— Он испортился, — Степан криво усмехается и склоняет голову к плечу. — Оказался в шредере.
— И поэтому Вы лично приехали мне об этом сообщить? — спрашиваю тихо, чувствуя странное головокружение.
Мне хочется верить в то, чего нет. Его появление здесь дарит надежду на то, что мои чувства ответны.
За спиной раздаются быстрые шаги.
— Я так и знал, что ты с ним спишь, — голос Антона пропитан ненавистью и презрением.
Поворачиваю голову и вижу Антона, красного от гнева, с кулаками, сжатыми до побелевших костяшек. Он смотрит не на Калинина, а на меня, и в его взгляде плещется презрение.
Степан смещает руки на мои запястья, сжимает их, привлекая внимание к себе. Я смотрю в суровое лицо, с сурово сжатыми губами и сверкающими от ярости глазами. В таком бешенстве я его видела лишь несколько раз, когда срывались переговоры. Хотя и тогда он не был настолько зол.