— Отлично, — сказал я, обводя взглядом каждого. — Центр работает в штатном режиме. Новых пациентов пока нет, и это нормально — мы даже формально ещё не открылись, торжественный запуск был прерван обстоятельствами, — я позволил себе кривую усмешку, — непреодолимой силы. Но сидеть без дела не будем. Идите на подхват в основную больницу. Тарасов — к хирургам, Шаповалову наверняка нужна помощь. Зиновьева, Коровин — в приёмное, там вечно нехватка рук. Семён и Ордынская — на связи, разбирайте текущую документацию, приводите в порядок архив. Когда мы наконец откроемся по-нормальному, я хочу, чтобы всё было как часы.
— Поняли, шеф, — за всех ответил Тарасов, и это «шеф» прозвучало как-то иначе, чем раньше. Не с иронией, как в первые дни, когда он ещё приглядывался ко мне и не знал, чего ожидать. Теперь в этом слове была констатация факта. Признание.
Я вышел в коридор.
Достал из кармана телефон — его кто-то заботливо положил на тумбочку рядом с тем самым яблоком от Семёна, которое за три дня успело слегка подвянуть, а я его и взял. Набрал номер Серебряного.
Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.
Сброс.
Я посмотрел на экран и мысленно выругался. Ну конечно. Менталист. Как обычно. Они все такие. Когда им нужно они найдут тебя хоть на дне океана, влезут в голову без спроса, усыпят прикосновением ладони. А когда нужно тебе — «абонент недоступен». Мастера избирательной коммуникации, чтоб их.
Телефон звякнул. Входящее сообщение.
«Жди. Скоро вернусь. Расскажу про твоего бурундука. Не дёргайся. — И. С.»
Я сжал телефон так, что пластик жалобно хрустнул под пальцами. «Жди». Самое ненавистное слово в русском языке. Особенно когда его говорит человек, который знает что-то о судьбе твоего друга, но предпочитает сообщить об этом в удобное для себя время.
«Жди». Легко сказать. Попробуй «жди», когда внутри дыра, а единственная зацепка — золотой след, уходящий в межпространственную складку, и менталист, который не берёт трубку.
Я убрал телефон. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Ещё раз. Контроль. Дисциплина. Приоритеты.
Фырк подождёт. Не потому что он не важен. Потому что сейчас я ничего не могу для него сделать, кроме как довериться Серебряному. А доверие — штука, которая даётся мне с трудом. Особенно после всего, что произошло.
Я развернулся и пошёл к палате. Открыл дверь.
— Ну что?
Вероника стояла у окна с телефоном, прижатым к уху. Увидев меня, она улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у неё морщились уголки глаз и которая означала, что дело сделано.
— Дозвонилась, — сказала она, убирая телефон. — Хозяин на месте. Нас ждут через час.